Он очень популярен, несмотря на то что на высшем уровне играл всего тройку лет, а как тренер — вот уже два года пребывает в бездействии. Георгий Ярцев из тех, кому и одного шанса достаточно для того, чтобы оставить след в истории. До сих пор на трибунах болельщики со стажем вспоминают его голы за "Спартак", а нынешнее поколение - ярцевский детсад, который в 1996 году выиграл золото российского чемпионата.

Продолжение.
Начало в № 11 (3)
от 22 января 2002 года

МОГЛИ СОСЛАТЬ "В ЛЕС"

— Не "Спартаком" же единым жив Георгий Ярцев? До переезда в Москву за вашими плечами было 29 прожитых лет, 12 из которых — в футболе.

— Из ничего что-то не вырастет. Не будь всего того, что было в моей жизни, я вряд ли попал бы в "Спартак". Мне везло с тренерами, каждый из которых вложил в меня часть своей души. Хоть нередко приходилось сталкиваться с трудностями, вообще мне все-таки грех сетовать на фортуну. Даже когда призвали в армию, почти на китайскую границу и, казалось бы, лишили меня футбола, мне вновь улыбнулась удача: Владимир Ильич Стрешний, в прошлом известный нападающий ЦСКА, забрал меня в Смоленск, который тогда был перевалочным пунктом для военнослужащих футболистов. А как смоленские матчи закаляли! Ведь кто не успевал себя проявить, тот уезжал, как тогда говорили, служить в "лес". А тот, кто оставался в "Искре", получал очень приличные условия.

— Вы были близки к тому, чтобы отправиться в "лес"?

— С первого же дня, нет.

— А как получилось, что вы вообще попали в такую ситуацию? Неужто в Костроме не могли ничего поделать, чтобы укрыть от вооруженных сил талантливого игрока?

— Я окончил медицинское училище, а моя команда в это время была на выезде. По разнарядке нужно было найти военного фельдшера, и за тринадцать часов со мной все было решено. Мне вручили повестку и призвали отдать долг родине. Хотя при этом было сказано: отслужишь здесь, в Костроме. Но на деле никто не пошевелил и пальцем для того, чтобы меня оставить. Конечно, сегодня я благодарен тем чиновникам, которые за меня не вступились — иначе и жизнь, и карьера точно сложились бы по-другому. А тогда я считал, что костромичи незаслуженно меня спровадили в армию. Поэтому у меня даже мысли не было, чтобы когда-нибудь туда вернуться. Опять-таки сыграл свою роль случай. Восемь лет спустя костромской "Спартак" возглавил Анзор Кавазашвили, а поскольку я относился к нему с огромным уважением, то о своей обиде сумел забыть. И уже оттуда меня пригласили в московский "Спартак"

"СПАРТАК" БЫЛ "БЛЮТНЕРОМ"

— Невольно всякий раз вы возвращаетесь к "Спартаку".

— Не могу не возвращаться. Там прошли мои лучшие спортивные годы. И я ничего не идеализирую. Не обошлось, разумеется, без темных сторон. Их не могло не быть в таком коллективе, где все подчинено результату, все на нервах, на колоссальном напряжении. Впрочем, наш триумвират, я имею в виду Бескова и Старостиных, всегда находил какие-то спасительные ходы. Помню, после поражения от "Шахтера" в команде была тягостная атмосфера, все жутко переживали и к следующему матчу подошли очень закомплексованными. На установке Константин Иванович всегда предоставлял слово обоим Старостиным. И вот Андрей Петрович в присущем ему аллегорическом стиле начал долго и размеренно рассказывать: "Есть такой рояль "Блютнер" — инструмент настоящей фирмы, у него прекрасный звук. А есть наш "Октябрь", на котором великую музыку не сыграешь. Так вот, в прошлой встрече мы были ненастроенным "Блютнером", а "Шахтер" — хорошо отлаженным "Октябрем". И далее в таком же духе. Я смотрю, Николай Петрович, которому времени для выступления оставалось все меньше и меньше, уже занервничал, газеткой начал по сторонам размахивать. И когда наконец Андрей Петрович закончил, его старший брат вскочил: "У тебя все? Так вот, Блютнер-фигунтер, но мы обязаны ВЫИГРАТЬ! Иначе народ нас не поймет!"

И этой фразы оказалось достаточно, мы словно вмиг сбросили с себя тяжкий груз. А бывало наоборот: одно неосторожное слово со стороны могло привести к взрыву. Вот я, например, ненавидел, когда меня беспокоили в день матча. Все твое внимание, настроение, желание, помыслы сконцентрированы на предстоящей игре, ты — зацикленный человек. Если ко мне в такой момент обращался кто-то из моих друзей, с которыми я пойду на поле добывать победу или проигрывать, — это одно. Ну а если подходил какой-нибудь знакомый и просил, скажем, достать билеты, то получал от меня по полной программе. Честь и хвала Константину Ивановичу и Николаю Петровичу, в "Спартаке" всегда была рабочая обстановка. Никто не мог войти в раздевалку даже с поздравлениями, не говоря уже о накачках. Это во многих других командах перед играми чиновники толкали речь: "Вот вы должны". Никто тебе ничего не должен! Мы должны друг другу, должны своим женам, матерям, детям. И если не получалось сыграть на уровне, это угнетало. Ты видел свои ошибки, хоть чужие-то всегда лучше заметны. Ты корил себя, изводил. Нынешнее поколение более спокойно относится к неудачам.

УШЕЛ НА ТРИ ГОДА РАНЬШЕ

— Как это ни банально звучит, но, судя по всему, футбол для вас — жизнь. А могли вы мимо него проскочить?

— Мог я, конечно, пойти по медицинской стезе, в Смоленске и институт был, но я знал, что врачом стать заочно нельзя. А расставаться с футболом мне не хотелось. В других сферах деятельности я себя не то что не видел, я даже об этом никогда не задумывался.

— Ну да, тем более в Смоленске вы быстро стали популярным, причем настолько, что даже ваша на тот момент будущая супруга не могла ходить по городу спокойно. Люди шептались: "Вот идет невеста Ярцева".

— По молодости я думал, что вообще навсегда останусь в Смоленске - одном из самых моих любимых городов мира. Мне было вольготно. Там я женился, у меня родился сын Саша.

И я бы не уехал оттуда, если бы "Искра" не была военным клубом. Ведь в какой-то определенный момент в твоей душе возникает чувство неудовлетворения командой, будь то "Техмаш" или столичный "Спартак". Одно дело — ты солдат, другое — свободный человек. Есть какая-то несовместимость. Схожая причина посодействовала тому, что преждевременно оборвалась моя карьера и под красно-белыми знаменами, где я бы точно года два-три еще мог играть. Но я уже не ощущал себя там комфортно. Пришло новое поколение, у которого все было в розовом свете. Ребята только начинали, то же сидение на сборах для них было естественным. Но мне то это обрыдло. Когда разница в 10-12 лет, не могу я целыми вечерами зубоскалить, мне тоскливо. Если бы тогда профессиональные футболисты жили так, как живут сейчас, то спокойно можно было бы продлить свою жизнь в спорте. Ну какой смысл валяться на койке, киснуть, если можно побыть с семьей! И став тренером, я не колеблясь разрешал тому же Тихонову даже перед самыми решающими матчами ночевать дома. Я знал, что Андрей меня не подведет, и всякий раз ровно в 8.30 он появлялся на базе. Иное дело, что я не считаю, как в русских сказках, до трех. Человеку достаточно один раз меня подвести — выводы делаю мгновенно.

И вот если бы Константин Иванович тогда дал бы возможность дышать чуть свободнее...

ХОЖУ ОДИН НА МОГИЛУ CТРЕЛЬЦОВА

— В общем, есть о чем сожалеть?

— Эх, сейчас бы эту голову, да на то здоровье. Конечно, неудовлетворение осталось. Ведь были и негодяи на моем пути, и некрасивые поступки, и предательство. Главное же разочарование в том, что недоиграл в "Спартаке". По вышеописанным причинам я попал в легкую полосу спада и… Не Бесков, а его советники предопределили мою судьбу. Некрасиво сопоставлять "Локомотив", в который меня потом пригласил Сан Саныч Севидов, с бесковским "Спартаком", но я сразу понял, что мне там неинтересно. Это был шаг назад, хотя в материальном плане в рядах железнодорожников было куда лучше. Но это не давало успокоения.

Очень трудно вырываться из привычного образа жизни, все начинать сначала. И на тебя уже по-другому смотрят, кто-то отворачивается. Это надо воспринимать философски: кто тебя забыл — не твой товарищ, а рыба-прилипала. Впрочем, в моем окружении таковых оказалось немного. Наверное, я достаточно коммуникабельный человек и разбираюсь в людях. И все же было тяжело перестраиваться — жизнь с уходом из спорта течет по незнакомым тебе законам. Уйма свободного времени, и никто за тобой не следит, не собирается ставить тебя на весы и не проверять твои кондиции. Праздники заменились буднями. Мне повезло, что я почти сразу попал в команду ветеранов — это кладезь мудрости. Находиться в компании Бубукина, Шестернева, Нетто, Воронина, Понедельника, не говоря уже о Стрельцове, — это огромное счастье. Разговоры-то в самолетах, поездах, в гостиницах всегда велись о футболе. Часто субъективное мнение завистливо, а тем людям некому было завидовать — они были чисты и искренни. Я очень многое от них взял. И до сих пор оберегаю наши отношения. Часто хожу на могилу Эдуарда Анатольевича — сижу там один часами. Многое вспоминаю.

Недавно мы с Хидиятуллиным были на острове Тенерифе, и я сказал ему: "Вагиз, посмотри, как летит время. Раньше ты с моим Сашкой занимался, а теперь я с твоим Ринатом провожу педагогические беседы".

МНЕ ХОРОШО, КОГДА ВСЕ ДОМА И ВСЕ СПЯТ

— Пятьдесят три — это много?

— По крайней мере, это не настолько преклонный возраст, чтобы потерять чувство радости жизни. Концерты, театры, кино, гости — мне легко на душе. Да, изменились праздники и их антураж, но удовлетворение от общения с друзьями, с которыми мы знакомы не одно десятилетие, сохранилось.

А вот в студенческой компании дочери я себя чувствую неуютно. Я не могу понять, как можно шесть часов без передышки слушать забойную музыку и разговаривать при этом. И ведь как-то понимают друг друга? У меня-то, сидящего в другой комнате, голова раскалывается, а им хорошо. Нашему поколению куда больше мила тишина. Посидеть, посмотреть, почитать. Я обожаю книги, но я не могу читать при шуме. Поэтому самое плодотворное для меня время — ночь. Как у сатирика: когда тебе хорошо? Когда все дома и все спят. В это время ты свободен в своих мыслях. Я по ночам готовлюсь к грядущему дню.

— Вы семейный человек, значит, любимый ваш праздник — Новый год?

— Да, я обожаю его встречать в кругу семьи. Но на этот раз после боя курантов и дочь Ксения, и сын Саша с супругой Юлей разошлись по своим компаниям. Я к этому не привык. Мы с женой остались одни — как-то стало грустновато. Вот тогда полились воспоминания. В такие моменты негатив не вытаскиваешь. Понимаешь, какая большая жизнь, тридцать лет вместе. Осознаешь, сколько человек с тобой потратил нервов. Я ведь редко когда вмешиваюсь в бытовые проблемы. Не технарь я, например. Ну не дано Богом. Хотя если бы завелся, обязательно разобрался бы. Но это лишнее для меня. Это как с людьми — с кем мне неинтересно, с тем не общаюсь. Или как с книгами. Вы меня никогда не заставите читать мемуары какой-нибудь попсовой звезды — ненавижу я грязное белье. Я вообще ужасно консервативен. Высоцкий, Розенбаум, Жанна Бичевская остались на всю жизнь. До сих пор люблю творчество Пугачевой. В близких отношения с Газмановым, я и на концерты Олега хожу. С удовольствием с женой читаем четырехтомник Жванецкого, подаренный самим Михал Михалычем. Это и для души, и для ума.

ВЫ НЕ УВИДИТЕ МЕНЯ В РЕЗИНОВЫХ САПОГАХ

— От вас веет какой-то конкретностью. Видимо, у вас и прозвища-то никогда не было, хотя в футбольной среде "клеймят" почти всех.

— Не припомню, чтобы кто-то пытался "наградить" меня какой-то кличкой. Наверное, понимали, что мне это не понравится. Любопытно, если ко мне обращаются "Гоша", значит, человек из Костромы. Это в Смоленске меня стали звать Жорой. Я не люблю, когда мои ровесники обращаются ко мне Георгий Александрович. Я не терплю вычурности. Но если кто-то перебарщивает в панибратстве, я ставлю его на место.

Недавно состоялся разговор с руководителем одного клуба. При этом в беседе участвовал один мой товарищ, который там работает. Так он меня "Жора, Жора", а своего начальника по имени-отчеству. Ну я и говорю: "Ты называй меня Георгий Александрович, а того Саня. Вот это будет дело". Товарищ мой сразу осекся. Может и грубо, но я оставляю за собой это право.

— Вы всегда были стильным человеком и выделялись за пределами поля?

— Пару лет назад в одной газете написали: Ярцев в Костроме в резиновых сапогах, в фуфайке стоял в очереди за сигаретами "Шипка". Все, кто меня знает, долго смеялись. Тем более, чтобы на родине при живой маме я вышел в город в резиновых сапогах. Да я даже в лес за грибами в кроссовках хожу. А "Шипку" я не курил ни разу в жизни.

Я рос в многодетной семье, где большого достатка не было. Поэтому каждый за своими вещами очень аккуратно ухаживал. Мама за этим тщательно следила.

Сестры мне не позволяли пойти в школу в неглаженых брюках например. Я могу в любой момент собраться за десять минут куда угодно: хоть на банкет, хоть на каток. У меня всегда все готово. Медицинское образование ведь тоже наложило отпечаток: не появишься же в училище или в больнице, где столько девушек, абы как одетым. С молодых лет любил себе что-то заказывать шить.

— С таким-то подходом к своему имиджу вам никогда не приписывали звездную болезнь?

— Как бы тебя сильно ни хвалили, как бы тобой ни восхищались, последнее слово всегда оставалось за Бесковым. Он мог одной фразой опустить на землю. Да у Константина Ивановича особо высоко никто и не поднимался. Были, конечно, у него любимцы: Дасаев и Черенков, но Ринат с Федором никогда этим не пользовались. Спартаковцам вообще звездная болезнь не грозила. Планка нашего поведения была четко определена.


К СВЕДЕНИЮ

Александр Ярцев пошел по стопам своего отца: закончил физкультурный институт и ВШТ. Сейчас работает тренером в ДЮСШ "Спартак". Благодаря сыну Георгий Александрович стал дедушкой — у него растет замечательная внучка Надюшка.


БАЙКА ОТ ГЕОРГИЯ ЯРЦЕВА

Раньше, когда "Спартак" направлялся на игру, команда ехала на электричке до Ярославского вокзала, а там пересаживалась на автобус. И только при Бескове автобус вез ребят сразу из Тарасовки. Обычно тишина гробовая — напряжение-то колоссальное. Как-то Константин Иванович взял нового массажиста, а тот порядков-то не знает. И вот мчимся мы на игру, муха прожужжит в салоне — слышно. Вдруг раздается страшный храп. Это массажист рубашонку расстегнул, развалился в кресле и так ему сладко спится. Мы все переглядываемся. Смешно, сил нет терпеть. Но засмеяться — значит навлечь гнев Константина Ивановича. Смотрю на ребят — кто кофту в рот засунул, кто под сиденье спрятался. Об игре напрочь забыли. Бесков таких вещей не прощал — больше мы массажиста не видели.

В детстве я начал учиться игре на баяне. Как-то вечером по весне, возвращаясь домой, решил срезать дорогу и полез по краю обрыва. Одной рукой держал баян и ноты, другой хватался за забор, чтобы не рухнуть в реку. Естественно, какая-то доска оказалась не прибитой, и я полетел в воду. Прибегаю домой, с меня все течет. А бабушка посмотрела на меня и спокойно так говорит: "Гошка, бросай ты эту музыку, а то утонешь". На этом мои музыкальные уроки закончились.


СЛОВО СУПРУГЕ

Любовь ЯРЦЕВА:

— Георгий оправдывает свою фамилию, — говорит Любовь Ивановна, — он очень яркий. Может быть, потому он так болезненно и воспринимает неудачи. И сейчас, и тогда. Жора ведь ушел из футбола немножко обиженным. Я знала заранее, что у него ничего не получится в "Локомотиве". Он спартаковец каждой клеточкой своего организма! В новом клубе у него сразу сломалась рука, потом нога. Я взмолилась: "Жора, давай уйдем отсюда. Это не наша команда". "Спартак" — это ведь особый мир, познавший его в другой среде не сможет.


ДОСЛОВНО

В семье нас было шесть человек детей - теперь осталось четверо. Накануне финала Кубка России 1999 года ушла из жизни старшая сестра. Не так давно мы с Вагизом Хидиятуллиным были в Дзержинске, ездили на кладбище — отыскали могилу. Помянули. Потом не стало младшего брата. В прошлом году умерла мама, будто пуповину с родиной перерезали. Больно. Но, очевидно, через все это надо пройти.


НАРЕЗКА

Часто в передачах о том, как снимался фильм, показывают кадры, не вошедшие в картину. Так и здесь: приводим высказывания Георгия Александровича, не вошедшие в интервью.

С детства запомнил бабушкины слова: "Гошенька, не нервничай с утра. За целый день еще найдутся люди, которые испортят тебе настроение". Вот я понапрасну и не нервничаю.

Спорт — это необходимость постоянно доказывать каждой тренировкой, каждой игрой, что ты достоин самого себя.

Я могу в любых условиях жить — и в казарме солдатской, и в президентском номере.

У любого человека должен быть свой мир. Мой мир — Сокольники. Когда пришел в "Локомотив", мне предлагали переехать в Олимпийскую деревню с расширением жилплощади. Я отказался.

Я сам не люблю опаздывать (у меня даже часы на пять минут вперед идут) и требую пунктуальности от других.

Я ненавижу штампы.

Я долго засыпаю, но люблю поспать днем.

Всегда жил в одном номере с Хидиятуллиным, и даже сейчас, когда ездим играть за ветеранов. Вот видите, как сложилось, вроде разница в возрасте у нас приличная (Ярцев старше на 11 лет), а понимаем друг друга с полуслова.

Для меня неприемлемо прийти в Большой театр в джинсах или свитере.

У меня всегда была беда с обувью. У меня очень маленькая нога -размер обуви 38,5. Если уж я напал на хорошие ботинки, то сразу покупаю три-четыре пары.

Что такое компромиссное решение? Ни тебе, ни мне! Ты убеди меня, что ты прав, или прими мое мнение. Я не приемлю компромиссов!


КСТАТИ

— Я волею случая в 1977 году оказался причастен к разладу Бескова с Морозовым (нынешним главным тренером "Зенита"). Вечером стираю форму в своем номере. Заходит Константин Иванович: "А, бабским делом занимаешься! Пойдем-ка со мной". Приходим в комнату к Бескову, там Николай Петрович и Юрий Андреевич. Перед ними макетная доска — разбирают теорию. Константин Иванович воспроизводит ситуацию из последнего матча и спрашивает: "Георгий, какой здесь тебя должен был встречать защитник?" Только я собрался ответить, как Юрий Андреевич сделал безапелляционное заявление: "Конечно, вот этот!" У Бескова было иное мнение. Естественно, у них завязался такой спор, что обо мне и забыли. А утром на завтраке нам объявили, что Морозов всем передал большой привет.