Продолжение.
Начало в № 5, 10, 15, 20, 25, 30, 35, 40, 43, 48, 53, 58, 63, 68, 73, 78, 83

Печатается с сокращениями.


После незабываемой победы над итальянцами на ЧМ-90 для Марадоны настали черные дни. За потерей титула чемпиона мира последовал эмоциональный уход из сборной, а по прошествии полугода — дисквалификация, которую он расценил как неизбежную месть со стороны первых лиц итальянского футбола.

ГЛАВА 9

Война в мирное время

Начиная с того момента, как мы обыграли итальянцев, Тригория перестала быть раем и превратилась в сущий ад. Первый симптом того, что мы находимся в состоянии войны, появился всего лишь два дня спустя после матча с Италией. Мой брат Лало решил прокатиться на одном из моих "Феррари" вместе с Дальмой и Джанниной. Лало — не чокнутый, и он не способен нестись на машине со скоростью 1000 км/ч, если рядом с ним сидят две его маленькие племянницы. Тем не менее полиция их остановила якобы за превышение скорости. Я могу представить, что сказал полицейским мой брат, у которого не было с собой никаких документов: что автомобиль принадлежит Диего Марадоне, что все недоразумения разрешатся сами собой по возвращении в Тригорию… Они действительно вернулись на базу, но вернулись, как преступники, под конвоем.

На следующий день после этого, в четверг, 6 июля, я встал с кровати, вышел на балкон и… То, что я увидел, вывело меня из себя и чуть не свело с ума. Я бегом спустился вниз, к воротам, и попросил охранников открыть их, чтобы все топтавшиеся за оградой журналисты смогли пройти. "Пошли, пошли, я хочу, чтобы вы это видели", — говорил я им, а они плелись за мной, ничего не понимая. Мы обошли здание сзади, и тогда я показал им три флагштока. Они подняли глаза и смогли увидеть то, что заметил я, когда выходил на балкон: на одном развевался флаг Рима, на другом — Италии, а на третьем болтался остаток аргентинского флага, весь изодранный в клочья. Тогда на пресс-конференции я сказал все, что об этом думал:

— После всего этого говорят, что к нам здесь хорошо относятся! С самого первого дня, как здесь разместилась сборная Аргентины, мы ведем борьбу против абсурда. Вчера вечером "повязали" моего брата, сегодня сорвали флаг. Эти вещи далеки от футбола, и я думаю, что пришло время вмешаться дипломатам и послам.

Итальянские журналисты меня тут же спросили:

— Диего, а как ты думаешь, кто сорвал флаг?

— Вокруг куча полицейских, и я не думаю, что сюда мог проникнуть кто-то посторонний. Это сделал кто-то из местных, из "Ромы". С самого начала к нам здесь было враждебное отношение, и я сразу же сказал Билардо, что он ошибся, выбрав Тригорию в качестве тренировочного лагеря. Президент "Ромы" Дино Виола заявил нам прямо в лицо, что обещает нам невыносимую жизнь, и он это сделал с помощью подконтрольных ему газет. Он постоянно приходил смотреть, стоят ли на своих местах кресла, не разбиты ли вазы, не вытоптан ли газон. Он относился к нам, как к цыганам. А мы такие же люди, как и все остальные. У нас есть дома, в которых тоже стоят вазы. Если они думают, что мы — индейцы, они сильно ошибаются.

Мы были пушечным мясом, потому что обыграли Италию, оставили ее без золота. Нам этого не собирались прощать, нас хотели довести до белого каления перед финальным матчем против Германии…

Я не стеснялся своих слез

Немцы шли к финалу, верные своему стилю. В полуфинальном матче, проходившем в Неаполе, они обыграли Англию. Я вспоминаю, как в день решающей встречи, 7 июля, в субботу, когда мы прибыли на Олимпийский стадион в Риме, ко мне подошел Грондона и сообщил, что у него дурное предчувствие относительно исхода финала. Я повздорил с Хулио, я не мог поверить в то, что он способен произнести такие слова. И после окончания игры он сделал самое худшее из того, что можно было сделать, сказав: "Ладно, все хорошо, мы сделали все, что могли".

Тот матч против Германии был настоящим фарсом. С самого начала. Неуважение к гимну Аргентины, которое впоследствии переросло в ненависть, когда на гигантском экране появилась моя физиономия. И я сказал, обращаясь ко всем, сказал так, чтобы меня поняли на любом языке: "Сукины дети, сукины дети". Я не стал кричать во весь голос, произнес эти слова так, как если бы я говорил их на ухо каждому из моих ненавистников. Один на один. Я был готов драться со всеми вокруг, с кем придется.

Мы вновь противостояли Германии, четыре года спустя после победы в Мексике. Из чемпионов мира на поле были только доигрывавший Бурручага, Руджери и я. В этой войне мы потеряли кучу солдат.

Немцы были сильнее, но мы играли достойно. Очень достойно. В дебюте встречи Бухвальд ударил меня так, что я сразу понял, как будет складываться игра. И мексиканский арбитр не заметил этого нарушения правил, как не заметил ни одного фола с их стороны в течение первых двадцати пяти минут. Когда закончился первый тайм, я подошел к мексиканцу и попросил его: "Ну обратите же внимание на грубость. Пожалуйста". И он обратил, наказав Монсона за фол против Юргена Клинсманна. Удача отвернулась от нас, а от той команды, что была чемпионом мира, на поле остались только осколки.

Я пообещал моей дочери Дальме, что вернусь с Кубком мира в руках, но теперь я был вынужден объяснять ей очень уродливую и мерзкую вещь: в футболе, в нашем футболе была мафия. Не та мафия, которая убивает, а та, что способна назначить несуществующий пенальти и не дать его тогда, когда нарушение видно невооруженным глазом. Это и приключилось в матче Аргентина — Германия: этот сеньор, мексиканец Эдгардо Кодесаль, вообразил, будто Сенсини свалил Фёллера, но не пожелал увидеть, как Маттеус сбил Кальдерона за несколько мгновений до этого. Это я должен был объяснить своей дочери, хотя вряд ли она что-либо смогла бы понять.

И после финального свистка я плакал, плакал, совершенно не стыдясь. Почему я должен был скрывать мои слезы, если они передавали все мои чувства в тот момент? Билардо послал Гойкоэчеа прикрыть меня, чтобы никто не видел меня плачущим. Зачем? Я очень огорчился, что зрители нас не понимали, что они продолжали свистеть, когда мое изображение появлялось на экране. Чего они добивались? Хотели втоптать меня в газон? Впрочем, такое отношение меня не удивило; я привык к тому, что меня ненавидели в Риме и Милане. Потом я не захотел обменяться рукопожатием с Авеланжем, потому что ощущал себя ограбленным и чувствовал, что он приложил к этому руку. И я не захотел праздновать второе место, которое меня совершенно не устраивало.

Вендетта

Я был убежден, что моя жизнь изменится после всего того, что мне пришлось пережить. Я должен был вернуться в Италию, обязан был сделать это для того, чтобы взять реванш, показать, что я собой представляю. Но не мог даже вообразить, что мне придется пережить после Мундиаля. Это были кошмарные месяцы. В это время разошлись наши пути с Гильермо Копполой. Я вернулся в Буэнос-Айрес в октябре и подписал все бумаги. Моим новым агентом стал Хуан Маркос Франки. Кроме того, выступил со следующим заявлением: "Я не буду больше выступать за сборную, это обдуманное и взвешенное решение. У меня болит душа, я не буду больше капитаном команды, которую так люблю. Меня вынудили сделать это. Дошло даже до того, что в Аргентину прибыл Жоао Авеланж, и его приняли с такими почестями, словно ничего и не случилось. Что, все уже забыли Мундиаль? Забыли о том, как встречали нас в аэропорту с криками "герои!"? С ума сойти! Хулио Грондона послал телеграмму президенту "Ромы" с благодарностью за прием, оказанный Аргентине. А мы-то, идиоты, дураки, я, Руджери, Джусти, Браун — на нас наплевали, наплевали на то, как там к нам относились. У нас украли победу, а Грондона, вице-президент ФИФА, не пошевелил и пальцем. С болью в сердце я покидаю сборную Аргентины, потому что люблю ее". Эти слова я произнес 11 октября 1990 года, и они были сказаны от чистого сердца…

12 марта 1991 года началась решающая неделя, кошмарная неделя в моей карьере и моей жизни. Альфио Басиле, назначенный главным тренером сборной вместо Билардо, повел себя как настоящий джентльмен во всей этой истории. Он всегда говорил: "Футболка с номером 10 принадлежит Марадоне, и я жду его возвращения. Но хочу дать ему время осмотреться, прийти в себя". Басиле позвонил моему агенту Маркосу, попросив того устроить встречу со мной, и я ответил согласием. Маркос передал мне слова Басиле, и они подействовали на меня как магическое заклинание: "Я хотел бы встретиться с Диего, побеседовать с ним. Но прежде всего побеседовать с ним как человек, поддержать его в этот непростой период". Для меня, замученного оскорблениями, эти слова были как рука помощи, и я пообещал ответить ему.

17-го, в воскресенье, мы принимали "Бари" на "Сан Паоло" в рамках чемпионата Италии, чемпионата, в котором каждый матч для нас был настоящим сражением. Мы выиграли 1:0 благодаря голу Дзолиты, Джанфранко Дзолы. Он обычно заменял меня, но в тот вечер мы играли вместе. Никто вокруг, включая нас самих, не мог себе представить, что такой возможности у нас больше не будет. Мне предстояло пройти антидопинговый контроль, и… вендетта свершилась. Мне обещали отомстить, и отомстили.

Слава Богу, сегодня мы можем изобличить фарисеев, которые никогда не касались мяча, а только обманывали людей. Лаборатория, в которой делали мой анализ, подозревалась в махинациях, и не только из-за моего случая. Мой случай итальянцы никогда не стали бы расследовать. Этот допинг-контроль был местью, вендеттой, потому что Аргентина обыграла Италию, и хозяева Мундиаля лишились миллионов прибыли. После того матча в Неаполе Матаррезе, который был президентом Итальянской федерации футбола, смотрел на меня без улыбки и без огорчения; он глядел на меня так, как это обычно делают мафиози. И тогда я подумал: "Как же трудно мне будет здесь дальше жить".

Только невежды могли заявить, что я извлекал выгоду из того зелья, которое принимал. Если я кому и вредил, то только самому себе, и это никак не помогало мне забивать мячи. К счастью, Бог не оставил меня, он все видел и заставил кое-кого из служащих той лаборатории сказать правду о происходящем, чтобы все знали о том, что дело здесь нечисто.

Тем временем в воскресенье, 24 марта 1991 года, сам того не зная, я провел свой последний матч за "Наполи": в Генуе мы проиграли 1:4 "Сампдории", и единственный гол с пенальти забил я. Самый печальный гол в моей жизни.

Мое возвращение в сборную было отложено. Я не смог сыграть против Бразилии, но судьба еще только готовила мне сюрприз. Мы встретились с "Коко" Басиле, встретились… но через два с половиной года! Итальянская федерация футбола дисквалифицировала меня на 15 месяцев, тяжелых и незабываемых. За это время я многое переосмыслил, думая обо всем. Обо всем, но только не о том, что я вернусь так, как впоследствии вернулся…

Примечание: *Хулио Грондона — действующий президент Аргентинской федерации футбола.

Продолжение следует