СТИХИ О ФУТБОЛЕ

Дорогая, родная газета «Советский спорт»!

Спасибо тебе, что ровно 60 лет назад 2 июня 1949 года ты напечатала мое первое, еще мальчишеское стихотворение, в котором еще только намечались мои будущие поэтические мускулы, но оно все-таки помогло мне выйти впервые на футбольное поле поэзии, где « я учился прорыву свободного русского слова не у профессоров – у великого Севы Боброва». Это чистая правда, что моими учителями в поэзии были не только наши классики, но и замечательные мастера мяча, которых я имел счастье видеть.

К юбилею своего первого «блина комом», который все-таки был важнейшим уроком, обязующим меня развиваться (когда и Николай Тарасов – мой поэтический наставник, и другие журналисты «Советского спорта», поверившие в мои способности, помогли мне «прорваться», дав дружеский пас на выход), я закончил книгу «Моя футболиада». Отрывки из нее я и предлагаю Вашей газете, сыгравшей роль и кормилицы, и воспитательницы в моей юности.

В мае этого года я был приглашен в Гейдельберг и читал среди других стихов мое стихотворение «Репортаж из прошлого века». Немецкие слушатели, – многие со слезами на глазах – встав со своих мест, устроили овацию стихотворению о том, как безногие инвалиды Великой Отечественной, прикатившие на своих деревянных самоделках в воинственном настроении, потрясенные дружелюбием и чистотой игры, переменились и сами, и футбол стал не средством вражды, а средством вновь найденного человеческого взаимопонимания.

В свой традиционный день рождения в Политехническом музее 18 июля сего года я представил книгу «Моя футболиада» моим читателям.

ДВОРОВЫЙ ФУТБОЛ

Футбол дворовый, не ковровый,

со штангами из ржавых труб,

мне корешами был дарован,

и не был жлобским, не был груб.

Футбол был выше пионерства,

сорвиголовством хоть куда.

В нем не было легионерства,

а легион мальчишек – да!

Чья музыка в задорных зовах

заманивала все звончей?

Да это музыка кирзовых,

в заплатках, в трещинах, мячей!

Вся пацанва тогда болела

за Бабича и за Борэля*,

за Хомича и за Бобра.

Мы, чтоб добыть себе билеты,

всю ночь стояли до утра.

Плющиха, Разгуляй, Бутырка–

– какая там была притирка!–

ребро к ребру, плечо к плечу,

но слаще все-таки протырка –

во мне все это не притихло –

туда протыриться хочу!

И под удар, симфоний стоящ,

был вдохновенен до седин,

отбив ладони, Шостакович –

болельщик наш номер один.

Люблю футбольную дворовость!

О, сколько в этом есть красы,

когда стрельцовость и бобровость

мне снятся в форвардах Руси.

Порой расстроишься, однако

надежда снова проблеснет.

Давно ли матч-шедевр в Монако

нас вновь обьединил в народ?

А за бобровской той породой

по кромке шел и мой глагол,

и в несвободе был свободой

дворовых гениев футбол.

Март 2009

*Борэль – кличка футболиста и хоккеиста ЦДКА, а затем ВВС Александра Виноградова.

В ЭсЭсЭсЭр необходимый,

как черный хлеб или лаваш,

был хрип Синявского Вадима,

летящий к нам через Ла-Манш.

И в репродукторы дышали

мы, внуки каторг и лучин.

Нас всех смотреть футбол ушами

Вадим Синявский научил.

Мы, веря с искренностью детской

в наш краснозвездный третий Рим,

болели за Союз Советский,

и был распад непредставим.

Футбол мы слушали на кухне –

он из тарелки черной шел,

и колокольно сквозь их «кокни» **

звучал наш каждый звонкий гол.

Взаимоненависти скотской

не знал наш коммунальный чад.

Был круг болельщиков московский

– голубоглазый и раскосый –

из еврейчат и татарчат,

из стариков, мальцов, девчат,

где Сулико, и Фатимат,

и не забыть шалавы Груньки, чьи подрастающие грудки

и нынче в памяти торчат.

Когда, в ворота наши метясь,

к нaм прорывался Стенли Mэтьюз,

чуть не кричал Синявский: стой!-

и был главней, чем Лев Толстой.

Когда в Москве ночами брали

соседей, дедушек, отцов,

то в Лондоне на поле брани,

незримы в лондонском тумане,

сражались тыщи огольцов.

«Шаланды, полные кефали»,

как гимн, мы пели, голодны.

Мы кипяток пустой пивали,

а все же счастливы бывали –

всем ЭсЭсЭром забивали

в ворота Англии голы…

17 марта 2009

**кокни – лондонский простонародный жаргон.

ФУТБОЛ И ПОБЕДА

На станции Зима во время оно

мы собирали в поле колоски,–

не голенькие, словно волоски,

а лишь отяжеленные ядрено.

Там не садились на жнивье вороны-

в холщовых своих сумках изнуренно

до зернышка все дети волокли.

Тысячекратно кланялись мы полю,

чтобы на фронте в пламени, в дыму

солдаты наши ели хлеба вволю-

вот почему себе я не позволю

вновь кланяться на свете никому.

Вернулся я в Москву в чужой шинели, заштопав еле дырки от шрапнели,

и посвящал стихи вожатой Нелли,

а во дворах мячи уже звенели,

и понял я, как бьет Москва с носка,

но это проходило все бесследно. Мы жили восхитительно, хоть бедно –

салюты ввысь взметались

предпобедно,

и прорывались в Пруссию войска.

Футбол стал первым признаком

победы,

и с детства были мы футболоведы,

готовые стоять у касс всю ночь.

Кумиры наши после игр по-свойски

мячи носили за собой в «авоське»,

и нашим счастьем было им помочь.

Я собираньем колосков испытан.

Я русским полем и войной воспитан.

Жнивьем не зря я ноги исколол.

Но, как во мне война неизгладима,

трава полей футбольных мне родима,

и пара слов с тех пор неразделима

в моей душе: «победа» и «футбол».

2009

СССР-ФРГ 1955 ГОД

(репортаж из прошлого века)

Как зритель, перестрадавший этот матч, и как бывший солдат, скажу, что для нас он был один такой в двадцатом веке.

(Лев Филатов – знаменитый футбольный обозреватель тех лет).

Хочу поздравить Россию с такой командой.

(Зепп Гербергер – тренер сборной ФРГ, чемпиона мира, после матча).

Вдруг вспомнились трупы по снежным полям,

бомбежки и взорванные кариатиды.

Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.

Простившие родине все их обиды,

катили болеть за нее инвалиды,–

войною разрезанные пополам,

еще не сосланные на Валаам,

историей выброшенные в хлам –

и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!

За нами Москва! Проиграть – это срам!».

Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,

в тоске озирался по сторонам;

«Такое нам не распихать по углам...

Эх, мне бы сейчас фронтовые сто грамм!».

Незримые струпья от ран отдирая,

катили, с медалями и орденами,

обрубки войны к стадиону «Динамо» –

в единственный действующий храм,

тогда заменявший религию нам.

Катили и прямо, и наискосок, как бюсты героев, кому не пристало

на досках подшипниковых пьедесталов

прихлебывать, скажем, березовый сок

из фронтовых алюминьевых фляжек,

а тянет хлебнуть поскорей, без оттяжек,

лишь то, без чего и футбол был бы тяжек:

напиток барачный, по цвету табачный,

отнюдь не бутылочный, по вкусу обмылочный,

и, может, опилочный –

из табуретов Страны Советов,

непобедимейший самогон,

который можно, его отведав,

подзакусить рукавом, сапогом.

И, может, египетские пирамиды,

чуть вздрогнув, услышали где-то в песках,

как с грохотом катят в Москве инвалиды

с татуировками на руках.

Увидела даже статуя Либерти,

за фронт припоздавший второй со стыдом,

как грозно движутся инвалиды те –

виденьем отмщения на стадион.

Билетов не смели спросить контролерши,

глаза от непрошеных слез не протерши,

быть может, со вдовьей печалью своей.

И парни-солдатики, выказав навыки,

всех инвалидов подняли на руки,

их усадив попрямей, побравей,

самого первого ряда первей.

А инвалиды, как на поверке,–

все наготове держали фанерки

с надписью прыгающей «Бей фрицев!»,

снова в траншеи готовые врыться,

будто на линии фронта лежат,

каждый друг к другу предсмертно прижат.

У них словно нет половины души –,

их жены разбомблены и малыши.

И что же им с ненавистью поделать,

если у них – полдуши и полтела?

Еще все трибуны были негромки,

но Боря Татушин,

пробившись по кромке,

пас Паршину дал.

Тот от радости вмиг

мяч вбухнул в ворота,

сам бухнулся в них.

Так счет был открыт,

и в неистовом гвалте

прошло озаренье по тысячам лиц,

когда Колю Паршина поднял Фриц Вальтер,

реабилитировав имя «Фриц».

Фриц дружбой –

не злостью – за гол отплатил ему,

он руку пожал с уваженьем ему,

и – инвалиды зааплодировали

бывшему пленному своему!

Но все мы вдруг сгорбились, постарели,

когда вездесущий тот самый Фриц,

носящий фамилию пистолета,

нам гол запулил, завершая свой «блиц».

Когда нам и гол второй засадили,

наш тренер почувствовал холод Сибири,

и аплодисментов не слышались звуки,

как будто нам всем отсекли даже руки.

И вдруг самый смелый из инвалидов,

вздохнул,

восхищение горькое выдав:

«Я, братцы, скажу вам по праву танкиста –

ведь здорово немцы играют

и чисто...» –

и хлопнул разок,

всех других огорошив,

в свои, обожженные в танке ладоши,

и кореш в тельняшке подхлопывать стал,

качая поскрипывающий пьедестал.

И смылись все мстительные мысленки

(все с вами мы чище от чистой игры),

и, чувствуя это, Ильин и Масленкин

вчистую забили красавцы-голы.

Теперь в инвалидах была перемена –

они бы фанерки свои о колена сломали,

да не было этих колен,

но все-таки призрак войны околел.

Нет стран, чья история – лишь безвиновье,

но будет когда-нибудь и безвойновье,

и я этот матч вам на память дарю.

Кто треплется там, что надеждам всем крышка?

Я тот же, все помнящий русский мальчишка,

и я, как свидетель, всем вам говорю,

что брезжило братство всех наций в зачатке–

когда молодой еще Яшин перчатки

отдал, как просто вратарь – вратарю.

Фриц Вальтер, вы где?

Что ж мы пиво пьем розно?

Я с этого матча усвоил серьезно –

дать руку кому-то не может быть поздно.

А счет стал 3:2.

В нашу все-таки пользу.

Но выигрыш общий неразделим.

Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?

Кто соединил две Германии вам?

Вернитесь в тот матч и увидите там.

Кончаются войны не жестом Фемиды,

а только, когда забывая обиды,

войну убивают в себе инвалиды,

войною разрезанные пополам.

Март 2009