Евгений Евтушенко: «Моя Футболиада» – для вас! - Советский спорт

Матч-центр

  • 00начало в 20:55
  • ВХЛ - регулярный чемпионат
    начало в 19:30
    Динамо СПб
    ХК Тамбов
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 20:55
    Галатасарай
    Порту
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Монако
    Боруссия Д
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Барселона
    Тоттенхэм Хотспур
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Интер М
    ПСВ Эйндховен
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Ливерпуль
    Наполи
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Црвена Звезда
    ПСЖ
    0
    0
  • 6-й тур
    начало в 23:00
    Брюгге
    Атлетико М
    0
    0
  • Футбол20 июля 2009 06:53

    Евгений Евтушенко: «Моя Футболиада» – для вас!

    Дорогая, родная газета «Советский спорт»! Спасибо тебе, что ровно 60 лет назад 2 июня 1949 года ты напечатала мое первое, еще мальчишеское стихотворение, в котором еще только намечались мои будущие поэтические мускулы, но оно все-таки помогло мне выйти впервые на футбольное поле поэзии, где « я учился прорыву свободного русского слова не у профессоров – у великого Севы Боброва». Это чистая правда, что моими учителями в поэзии были не только наши классики, но и замечательные мастера мяча, которых я имел счастье видеть.

    СТИХИ О ФУТБОЛЕ

    Дорогая, родная газета «Советский спорт»!

    Спасибо тебе, что ровно 60 лет назад 2 июня 1949 года ты напечатала мое первое, еще мальчишеское стихотворение, в котором еще только намечались мои будущие поэтические мускулы, но оно все-таки помогло мне выйти впервые на футбольное поле поэзии, где « я учился прорыву свободного русского слова не у профессоров – у великого Севы Боброва». Это чистая правда, что моими учителями в поэзии были не только наши классики, но и замечательные мастера мяча, которых я имел счастье видеть.

    К юбилею своего первого «блина комом», который все-таки был важнейшим уроком, обязующим меня развиваться (когда и Николай Тарасов – мой поэтический наставник, и другие журналисты «Советского спорта», поверившие в мои способности, помогли мне «прорваться», дав дружеский пас на выход), я закончил книгу «Моя футболиада». Отрывки из нее я и предлагаю Вашей газете, сыгравшей роль и кормилицы, и воспитательницы в моей юности.

    В мае этого года я был приглашен в Гейдельберг и читал среди других стихов мое стихотворение «Репортаж из прошлого века». Немецкие слушатели, – многие со слезами на глазах – встав со своих мест, устроили овацию стихотворению о том, как безногие инвалиды Великой Отечественной, прикатившие на своих деревянных самоделках в воинственном настроении, потрясенные дружелюбием и чистотой игры, переменились и сами, и футбол стал не средством вражды, а средством вновь найденного человеческого взаимопонимания.

    В свой традиционный день рождения в Политехническом музее 18 июля сего года я представил книгу «Моя футболиада» моим читателям.

    ДВОРОВЫЙ ФУТБОЛ

    Футбол дворовый, не ковровый,

    со штангами из ржавых труб,

    мне корешами был дарован,

    и не был жлобским, не был груб.

    Футбол был выше пионерства,

    сорвиголовством хоть куда.

    В нем не было легионерства,

    а легион мальчишек – да!

    Чья музыка в задорных зовах

    заманивала все звончей?

    Да это музыка кирзовых,

    в заплатках, в трещинах, мячей!

    Вся пацанва тогда болела

    за Бабича и за Борэля*,

    за Хомича и за Бобра.

    Мы, чтоб добыть себе билеты,

    всю ночь стояли до утра.

    Плющиха, Разгуляй, Бутырка–

    – какая там была притирка!–

    ребро к ребру, плечо к плечу,

    но слаще все-таки протырка –

    во мне все это не притихло –

    туда протыриться хочу!

    И под удар, симфоний стоящ,

    был вдохновенен до седин,

    отбив ладони, Шостакович –

    болельщик наш номер один.

    Люблю футбольную дворовость!

    О, сколько в этом есть красы,

    когда стрельцовость и бобровость

    мне снятся в форвардах Руси.

    Порой расстроишься, однако

    надежда снова проблеснет.

    Давно ли матч-шедевр в Монако

    нас вновь обьединил в народ?

    А за бобровской той породой

    по кромке шел и мой глагол,

    и в несвободе был свободой

    дворовых гениев футбол.

    Март 2009

    *Борэль – кличка футболиста и хоккеиста ЦДКА, а затем ВВС Александра Виноградова.

    В ЭсЭсЭсЭр необходимый,

    как черный хлеб или лаваш,

    был хрип Синявского Вадима,

    летящий к нам через Ла-Манш.

    И в репродукторы дышали

    мы, внуки каторг и лучин.

    Нас всех смотреть футбол ушами

    Вадим Синявский научил.

    Мы, веря с искренностью детской

    в наш краснозвездный третий Рим,

    болели за Союз Советский,

    и был распад непредставим.

    Футбол мы слушали на кухне –

    он из тарелки черной шел,

    и колокольно сквозь их «кокни» **

    звучал наш каждый звонкий гол.

    Взаимоненависти скотской

    не знал наш коммунальный чад.

    Был круг болельщиков московский

    – голубоглазый и раскосый –

    из еврейчат и татарчат,

    из стариков, мальцов, девчат,

    где Сулико, и Фатимат,

    и не забыть шалавы Груньки, чьи подрастающие грудки

    и нынче в памяти торчат.

    Когда, в ворота наши метясь,

    к нaм прорывался Стенли Mэтьюз,

    чуть не кричал Синявский: стой!-

    и был главней, чем Лев Толстой.

    Когда в Москве ночами брали

    соседей, дедушек, отцов,

    то в Лондоне на поле брани,

    незримы в лондонском тумане,

    сражались тыщи огольцов.

    «Шаланды, полные кефали»,

    как гимн, мы пели, голодны.

    Мы кипяток пустой пивали,

    а все же счастливы бывали –

    всем ЭсЭсЭром забивали

    в ворота Англии голы…

    17 марта 2009

    **кокни – лондонский простонародный жаргон.

    ФУТБОЛ И ПОБЕДА

    На станции Зима во время оно

    мы собирали в поле колоски,–

    не голенькие, словно волоски,

    а лишь отяжеленные ядрено.

    Там не садились на жнивье вороны-

    в холщовых своих сумках изнуренно

    до зернышка все дети волокли.

    Тысячекратно кланялись мы полю,

    чтобы на фронте в пламени, в дыму

    солдаты наши ели хлеба вволю-

    вот почему себе я не позволю

    вновь кланяться на свете никому.

    Вернулся я в Москву в чужой шинели, заштопав еле дырки от шрапнели,

    и посвящал стихи вожатой Нелли,

    а во дворах мячи уже звенели,

    и понял я, как бьет Москва с носка,

    но это проходило все бесследно. Мы жили восхитительно, хоть бедно –

    салюты ввысь взметались

    предпобедно,

    и прорывались в Пруссию войска.

    Футбол стал первым признаком

    победы,

    и с детства были мы футболоведы,

    готовые стоять у касс всю ночь.

    Кумиры наши после игр по-свойски

    мячи носили за собой в «авоське»,

    и нашим счастьем было им помочь.

    Я собираньем колосков испытан.

    Я русским полем и войной воспитан.

    Жнивьем не зря я ноги исколол.

    Но, как во мне война неизгладима,

    трава полей футбольных мне родима,

    и пара слов с тех пор неразделима

    в моей душе: «победа» и «футбол».

    2009

    СССР-ФРГ 1955 ГОД

    (репортаж из прошлого века)

    Как зритель, перестрадавший этот матч, и как бывший солдат, скажу, что для нас он был один такой в двадцатом веке.

    (Лев Филатов – знаменитый футбольный обозреватель тех лет).

    Хочу поздравить Россию с такой командой.

    (Зепп Гербергер – тренер сборной ФРГ, чемпиона мира, после матча).

    Вдруг вспомнились трупы по снежным полям,

    бомбежки и взорванные кариатиды.

    Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.

    Простившие родине все их обиды,

    катили болеть за нее инвалиды,–

    войною разрезанные пополам,

    еще не сосланные на Валаам,

    историей выброшенные в хлам –

    и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!

    За нами Москва! Проиграть – это срам!».

    Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,

    в тоске озирался по сторонам;

    «Такое нам не распихать по углам...

    Эх, мне бы сейчас фронтовые сто грамм!».

    Незримые струпья от ран отдирая,

    катили, с медалями и орденами,

    обрубки войны к стадиону «Динамо» –

    в единственный действующий храм,

    тогда заменявший религию нам.

    Катили и прямо, и наискосок, как бюсты героев, кому не пристало

    на досках подшипниковых пьедесталов

    прихлебывать, скажем, березовый сок

    из фронтовых алюминьевых фляжек,

    а тянет хлебнуть поскорей, без оттяжек,

    лишь то, без чего и футбол был бы тяжек:

    напиток барачный, по цвету табачный,

    отнюдь не бутылочный, по вкусу обмылочный,

    и, может, опилочный –

    из табуретов Страны Советов,

    непобедимейший самогон,

    который можно, его отведав,

    подзакусить рукавом, сапогом.

    И, может, египетские пирамиды,

    чуть вздрогнув, услышали где-то в песках,

    как с грохотом катят в Москве инвалиды

    с татуировками на руках.

    Увидела даже статуя Либерти,

    за фронт припоздавший второй со стыдом,

    как грозно движутся инвалиды те –

    виденьем отмщения на стадион.

    Билетов не смели спросить контролерши,

    глаза от непрошеных слез не протерши,

    быть может, со вдовьей печалью своей.

    И парни-солдатики, выказав навыки,

    всех инвалидов подняли на руки,

    их усадив попрямей, побравей,

    самого первого ряда первей.

    А инвалиды, как на поверке,–

    все наготове держали фанерки

    с надписью прыгающей «Бей фрицев!»,

    снова в траншеи готовые врыться,

    будто на линии фронта лежат,

    каждый друг к другу предсмертно прижат.

    У них словно нет половины души –,

    их жены разбомблены и малыши.

    И что же им с ненавистью поделать,

    если у них – полдуши и полтела?

    Еще все трибуны были негромки,

    но Боря Татушин,

    пробившись по кромке,

    пас Паршину дал.

    Тот от радости вмиг

    мяч вбухнул в ворота,

    сам бухнулся в них.

    Так счет был открыт,

    и в неистовом гвалте

    прошло озаренье по тысячам лиц,

    когда Колю Паршина поднял Фриц Вальтер,

    реабилитировав имя «Фриц».

    Фриц дружбой –

    не злостью – за гол отплатил ему,

    он руку пожал с уваженьем ему,

    и – инвалиды зааплодировали

    бывшему пленному своему!

    Но все мы вдруг сгорбились, постарели,

    когда вездесущий тот самый Фриц,

    носящий фамилию пистолета,

    нам гол запулил, завершая свой «блиц».

    Когда нам и гол второй засадили,

    наш тренер почувствовал холод Сибири,

    и аплодисментов не слышались звуки,

    как будто нам всем отсекли даже руки.

    И вдруг самый смелый из инвалидов,

    вздохнул,

    восхищение горькое выдав:

    «Я, братцы, скажу вам по праву танкиста –

    ведь здорово немцы играют

    и чисто...» –

    и хлопнул разок,

    всех других огорошив,

    в свои, обожженные в танке ладоши,

    и кореш в тельняшке подхлопывать стал,

    качая поскрипывающий пьедестал.

    И смылись все мстительные мысленки

    (все с вами мы чище от чистой игры),

    и, чувствуя это, Ильин и Масленкин

    вчистую забили красавцы-голы.

    Теперь в инвалидах была перемена –

    они бы фанерки свои о колена сломали,

    да не было этих колен,

    но все-таки призрак войны околел.

    Нет стран, чья история – лишь безвиновье,

    но будет когда-нибудь и безвойновье,

    и я этот матч вам на память дарю.

    Кто треплется там, что надеждам всем крышка?

    Я тот же, все помнящий русский мальчишка,

    и я, как свидетель, всем вам говорю,

    что брезжило братство всех наций в зачатке–

    когда молодой еще Яшин перчатки

    отдал, как просто вратарь – вратарю.

    Фриц Вальтер, вы где?

    Что ж мы пиво пьем розно?

    Я с этого матча усвоил серьезно –

    дать руку кому-то не может быть поздно.

    А счет стал 3:2.

    В нашу все-таки пользу.

    Но выигрыш общий неразделим.

    Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?

    Кто соединил две Германии вам?

    Вернитесь в тот матч и увидите там.

    Кончаются войны не жестом Фемиды,

    а только, когда забывая обиды,

    войну убивают в себе инвалиды,

    войною разрезанные пополам.

    Март 2009