Наум Дымарский: «Наш микрофон установлен…». Отрывки из готовящейся к печати книги известного теле- и радиокомментатора

МЕМУАРЫ ПО СУББОТАМ

О ВАДИМЕ СИНЯВСКОМ

Больше всего он любил вспоминать о поездке в Англию с московским «Динамо». Помню, с каким жаром и азартом Синявский рассказывал о матче с «Арсеналом», проходившем в сплошном тумане, когда не видно было практически ничего из того, что творилось на поле. А стадион бурлит… И тогда он прикрыл микрофон и спросил у пробегавшего мимо него Якушина (тренера «Динамо». – Прим. ред.): «Михей! Что там произошло?». Тот крикнул в ответ: «Хома взял»! И Синявский страстно объяснил слушателям: «В необычайно красивом акробатическом прыжке Алексей Хомич парирует сильнейший удар и спасает наши ворота от верного гола!»

Невозможно выделить какой-либо из репортажей Синявского: они все отличались живостью реакции, остроумием, тонким пониманием футбола. Но мне запал в память один из последних эпизодов его комментаторской карьеры. Точнее, даже не эпизод, а деталь, так ярко характеризующая его талант импровизатора. Играла команда ЦСКА, а с кем, не припомню, да это и не столь важно. Вадим пригласил меня на «Динамо» и попросил сесть с ним в кабину. То ли чувствовал он уже, что немного репортажей осталось ему вести – неизлечимая болезнь отнимала последние силы, то ли особое вдохновение на него нашло, но репортаж удался ему блестяще.

Сколько лет прошло, а тот эпизод помню почти дословно. Армейцы атаковали, часто прорываясь к воротам соперника. И, обратив на это внимание слушателей, Синявский произносит: «Вот сейчас такой острый момент… удар! Еще удар! И какой удар – как говорят в народе, ударил, что рублем одарил! А бил-то Копейкин!..» И Вадим удовлетворенно взглянул на меня. В этой импровизации – весь Синявский!

Самое удивительное в его репортерской манере – интонация. Это великое дело для человека, профессия которого – слово. Интонация Синявского была зачаровывающей. Это – дар. Этому научить нельзя: знаю по своему опыту. Ведь как назвать то чудо, что Синявский держал у репродукторов и радиоприемников людей по часу, по полтора! Слушали, и как слушали! Вспоминают до сих пор!

Высокое профессиональное мастерство позволяло ему чувствовать себя в эфире свободно, раскованно. Однажды – это было при мне в студии – его замучила муха: влетела в комментаторскую кабину, надоедливо жужжит, и все тут. И тогда Синявский совершенно чистосердечно признался в эфире: «Ударил по мячу такой-то, а может быть, и не он, извините – муха помешала»…

О НИКОЛАЕ ОЗЕРОВЕ

1976 год, Инсбрук, зимняя Олимпиада. Я был командирован по линии Интервидения и жил отдельно от всей нашей делегации в прекрасном отеле в горах, спал под периной при распахнутой двери балкона, наслаждаясь чистым морозным воздухом. И питался там же, в ресторане, не расплачиваясь деньгами, а лишь расписываясь на счетах. Вот такие приятные условия, неведомые в ту пору советским людям.

В один из дней решил посетить своих коллег в городском отеле. Прежде всего, разумеется, зашел к Озерову. Он так искренне был рад, что сразу позвонил Иваницкому (главный редактор спортивной редакции Гостелерадио. – Прим. ред.): «Александр Владимирович, у нас гость!». И стал метаться по номеру, готовясь к «банкету» в мою честь…

Сколько я ему ни твердил, что уже отобедал и очень вкусно, друг мой не мог успокоиться. Включил знакомый всем нашим туристам, оказавшимся за рубежом, кипятильник (только у Коли он был очень сверхмощный, под стать его аппетиту), высыпал в посудину порошок с борщом, и эта масса бурно закипела. Так бурно, что варево стало выливаться на ковер. «Коля, хватит, смотри, что делается!» А он: должно вариться 20 минут. Я не унимался, а дружище с обидой: «Вот ты всегда мне не веришь! Смотри, ведь написано: 20 минут». Я ему: «Безумец, это не 20 минут, а цена пакета – 20 копеек!»

В момент, когда расстроенный Коля занялся уборкой, появился наш главный редактор.

О ЯНЕ СПАРРЕ

Еще в детстве Ян потерял ногу. Во дворе, когда шла война, разорвалась то ли бомба, то ли граната. Пострадал только он – пришлось отнять ногу по колено. И с ранних лет Спарре привык к костылям. С возрастом стал очень тучным, грузным. Однако вес не мешал его подвижности. Он был отличным комментатором.

Однажды я с ним отправился на первый в моей жизни футбольный репортаж: динамовцы Минска принимали московское «Торпедо». Спарре поехал на матч от телевидения, а мы на радио никого не могли найти, и пришлось отправляться в столицу Белоруссии мне, чтобы провести 30-минутный репортаж по радио.

Я с трудом забрался по крутой лестнице в радиокабину – она напоминала «стакан» инспектора ГАИ. Кабина оказалась в непотребном состоянии – много мусора, грязи, видимо, там давно никто не сидел. Все это выглядело неприятно, и я от обиды сказал во время репортажа, что чувствую себя в роли инспектора ГАИ: сижу высоко, в одиночестве, никого нет рядом… Господи, как же обиделись руководители Белорусского госкомитета!

Когда мы уезжали, Спарре увлек меня на рынок: «Слушай, давай возьмем две ноги, здесь они такие свежие и недорогие»! Уговорил. Приехали на вокзал, входим в наше купе. Ян кричит проводнице: «Валюша, положи наши покупки в холодное место». На подъезде к Москве он проснулся раньше всех и на весь вагон закричал: «Валя, отдай мою ляжку!»

Буквально накануне своей кончины Ян приехал к нам в Останкино, зашел в комнату, где сидели мы, радисты, и говорит: «Наум, давай опрокинем по рюмочке». Он любил выпить. Я стал отказываться: сегодня – эфир. Спарре попросил: «Ну немножко, хоть пригуби». Чокнулись. Спрашиваю, по какому поводу. Он назвал какую-то дату. И все.

На следующий день Ян поехал в Лужники. Там был каток для тренировок фигуристов. Его нашли мертвым в собственных «Жигулях», прямо у дверей этого зала. Спарре страдал высоким давлением. Мобильных телефонов тогда не было, позвонить, позвать на помощь он, увы, не мог.

О СТАРШИНОВСКОЙ ТРОЙКЕ

1965 год, чемпионат мира по хоккею в финском Тампере. Я вошел в небольшую туристическую группу спортивных журналистов. Поездка была приятная и очень удобная – поездом прямо до Хельсинки через Ленинград. Ехали вместе с хоккеистами. Рядом с моим купе пассажирами были два чеха. Один – профессор Костка, в то время главный тренер сборной Чехословакии, основного соперника советских хоккеистов. Профессионал мирового уровня, ученый человек, много знавший об этой игре.

И вот в пути происходит неожиданное событие: в Ленинграде с поезда сошла наша вторая сборная и вместе с ней – Женя Майоров. Таким образом была расформирована знаменитая тройка братьев Майоровых и Старшинова. Вижу, у Костки большие от удивления глаза. Он хорошо владел русским языком и обратился ко мне: «Это что, Евгений Майоров со второй сборной?» Отвечаю: «Да!» Я уже знал, что Анатолий Владимирович Тарасов решил вставить своего любимца армейца Ионова в спартаковскую тройку вместо Жени.

Мгновение спустя Костка сделал откровенное признание: «Большего сюрприза накануне чемпионата мира вы нам преподнести не могли». Затем приставил палец к своему лбу и продолжил: «Это же у вас – единственная тройка, которая не только играет на льду, но и думает…»

О НАДЕ КОМАНЕЧИ

Женский чемпионат Европы по гимнастике в Праге. Сижу в комментаторской кабине и жду, когда появится команда Румынии – главная соперница советских спортсменок. И вот началось – заскакивает на бревно знаменитая Надя Команечи. Но как только она завершила свое выступление и судьи оценили его, на арене началось какое-то бурление. Соревнования прервались на 30–40 минут, и мне пришлось чем попало заполнять эту паузу в эфире, при этом никто из комментаторов не понимал, что происходит. Вдруг тренер румынской сборной дает команду, и ее девушки вместе с ней быстро покидают помост.

Что же случилось? Позднее выяснилось, что супруга румынского диктатора Чаушеску, очень любившая Команечи, посчитала, что легендарной гимнастке занизили оценку, и пожаловалась мужу. Тот мгновенно позвонил в Прагу румынскому послу и приказал снять команду и покинуть чемпионат.

О СИМОНЯНЕ И СТРЕЛЬЦОВЕ

В 1956 году олимпийскими чемпионами – как приятно вспомнить об этом! – стали наши футболисты: легендарный вратарь Лев Яшин и его команда. В дни афинских Игр мы с Никитой Павловичем Симоняном вспоминали о тех, кто жив из того чемпионского состава, – об Ильине, Исаеве, Иванове, Парамонове, Рыжкине, Разинском... Вспомнили и о том, как в 93-м году в Останкине я пригласил Симоняна на радиопередачу «Ностальгия», которую тогда вел, и попросил его уточнить один трогательный момент мельбурнской Олимпиады. Вот что рассказал тогда знаменитый форвард:

– В Мельбурне играл и Стрельцов. Он провел три матча. А четвертый, уже финальный, не сыграл. Гавриил Дмитриевич Качалин решил ввести свежие силы. Тренер, видимо, опасался, что молодые футболисты выйдут на матч с югославами уставшими. И вот перед финальной игрой Качалин поменял состав – поставил восьмерых спартаковцев, в том числе меня вместо Эдуарда Стрельцова. Мы выиграли и были награждены золотыми медалями. Но получили их лишь те, кто играл в финале. Конечно, это нелепость. Но так уж было принято.

Я чувствовал себя неловко, поскольку Эдуард сыграл больше матчей, чем я, – продолжил свой рассказ Симонян. – Я подошел к нему и сказал: «Эдик, я считаю, что эта медаль должна быть твоей». Однако он отказался. Затем, уже в Олимпийской деревне, я еще раз протянул ему медаль, и снова отказ. А когда мы возвращались на теплоходе «Грузия» во Владивосток, опять стал уговаривать Стрельцова: Эдик, ты пойми, я всю свою жизнь буду испытывать вину перед тобой, ты должен иметь эту медаль. Тогда он резко оборвал меня и сказал: если еще раз обращусь к нему с такой просьбой, он перестанет со мной разговаривать. И уже улыбнувшись, добавил: мол, вам, Никита Павлович, уже тридцать лет, а мне и двадцати нет, свою медаль я еще получу…

Увы, не получил.

 О БОТВИННИКЕ И ФИШЕРЕ

Горжусь тем, что был свидетелем исторической партии на болгарском курорте Золотые Пески, где в 1962 году состоялась Всемирная шахматная олимпиада. Речь о встрече Ботвинника и Фишера, лидеров команд СССР и США.

Помню, я пришел заранее, минут за сорок до начала игры. Хотелось запомнить мельчайшие детали дуэли гигантов разных поколений: нашему маститому чемпиону шел 51-й год, а его дерзкому сопернику было лишь 19. Причем Бобби Фишер уже в 15 лет стал чемпионом Америки и сильнейшим гроссмейстером этой страны. Знали мы и о том, что однажды юноша высказался не очень лестно о Ботвиннике и даже замахивался на титул чемпиона мира…

Ботвинник, как обычно, пришел пораньше, сел за столик, аккуратно поправил каждую фигуру и пешки на своих клетках, проверил бланк для записи партии, вынул из кармана небольшой термос с напитком, который всегда интриговал зрителей: а что там внутри? Затем стал медленно прохаживаться по эстраде, снова сел на свое место. И тут порывисто, крупным шагом вошел Фишер. Садясь, протянул руку Ботвиннику. Я заметил, как заволновался юный американец: телом, видимо, ощутил, что сел играть с самим чемпионом мира!

Белыми играл Ботвинник. Начал ферзевой пешкой, нажал кнопку часов, записал ход. Борьба началась! Вскоре наш чемпион оказался без пешки. Пожертвовал ее, проиграл, просто «зевнул»? Ни один из присутствовавших специалистов не решался ответить на этот вопрос и прокомментировать создавшееся на доске положение. Партия продолжалась до конца контрольного времени и была отложена все с той же лишней пешкой у Фишера. Теперь уже оценка и прогноз были неутешительны для Ботвинника – у него трудные проблемы в прерванной позиции, надо искать пути для спасения…

Понимал это, разумеется, и Фишер. Он с улыбкой покинул сцену. Доигрывание по регламенту предстояло уже следующим утром – до начала нового тура. Всю ночь в «штабе» чемпиона мира шла сложная аналитическая работа. И лишь в шесть утра гроссмейстер Ефим Геллер, который тогда был в тренерской бригаде Ботвинника, нашел удивительный вариант, буквально этюдным способом приводивший эндшпиль к ничейному результату. Кстати, об этом потом, к удивлению многих, сам Ботвинник сообщил в интервью для газеты «Правда» – о том, что именно Геллер, а не он, нашел путь к спасению партии.

Настало долгожданное утро. Ботвинник с большим искусством – идею ведь надо еще реализовать на доске, а это самое трудное — довел партию до конца. Сенсационная ничья! Я наблюдал за Фишером. Когда он понял, что выигрыша нет и пришлось соглашаться на ничью, он поспешно покинул арену борьбы, пришел в отель, сел в вестибюле, положив на американский манер ноги на столик, и… зарыдал. В таком состоянии застал его там главный арбитр Олимпиады гроссмейстер Сало Флор, который тут же рассказал мне об этом.

История имела продолжение. Один из тренеров Фишера гроссмейстер Эванс позднее опубликовал в Америке свой анализ эндшпиля, где доказывал, что выигрыш все-таки был, но его подопечный прошел мимо такой возможности. В ответ Ботвинник попросил юного тогда еще Гарри Каспарова, который помогал чемпиону мира вести занятия в его шахматной школе, провести свое «расследование». И Каспаров со своей стороны убедительно доказал, что все же закономерный итог той встречи – действительно ничейный.

О МИХАИЛЕ ТАЛЕ

Новый шахматный триумфатор одарил всех нас таким потоком блистательных интервью, что сразу же оказался желанным гостем в любой редакции. Помню, на мой вопрос: «Что чувствует чемпион мира после победы над самим Ботвинником?» Михаил Таль буквально выкрикнул: «Солнцем полна голова!».

Шахматы иногда включались в общую программу Спартакиад народов СССР. На одной из них встречались между собой лидеры сборных Латвии и Эстонии – Михаил Таль и Пауль Керес. В свойственном ему азартном стиле Таль пожертвовал фигуру, резко нажал кнопку часов, вскочил со своего места и стал кружить по сцене.

Кереса в этот момент за столиком не было – в ожидании хода соперника он наблюдал за другими партиями. Увидев издали, что Таль сыграл, невозмутимый эстонец не спеша, хотя часы отсчитывали его время, подошел к своему месту. Снял пиджак (дело было жарким летом), повесил его на спинку стула, сел, внимательно посмотрел на доску, вник в создавшееся положение и спокойно забрал пожертвованного коня.

Вскоре Керес выиграл партию. И тогда я спросил Таля: «Вы что, Миша, чего-то не заметили, не учли?» В ответ услышал: «Да все я верно рассчитал, единственное, чего не предусмотрел, так это то, что Керес снимет пиджак…»

На международном турнире в Испании с Талем приключилась и вовсе фантастическая история. В свободный от игры день гостеприимные хозяева предложили участникам посмотреть настоящую испанскую корриду. И вот в самый разгар действа кто-то из администрации довольно опрометчиво произнес: «Может, кто-нибудь из гроссмейстеров желает испытать свои силы?» Не раздумывая, Таль воскликнул: «Я!»

И вот на большом залитом солнцем поле появился невзрачного вида худощавый шахматист. Он тут же залихватски приготовился к схватке, взял в руки мулету и принял стойку тореро. Против него выпустили совсем молодого бычка. Гробовая тишина, все взоры – на арену. Таль в ожидании соперника. Справа на него надвигается бычок. Он все ближе и ближе, наконец, подбегает вплотную к нему и – о чудо! – застывает в нерешительности. Затем, потоптавшись на месте, обнюхивает незнакомца и… отправляется в обратный путь. Зрители в восторге!

Репортеры, окружив нашего гроссмейстера, потребовали немедленного объяснения: как новичку корриды удалось укротить соперника? Таль невозмутимо ответил: «А что, умный бык, знал, с кем дело имеет!»

Миша попросил меня при случае «угостить» его футболом – он был болельщиком московского «Динамо». И когда такая возможность появилась, я предложил гроссмейстеру поездку на стадион в Петровском парке. Но в тот день Таля ожидали на сеанс одновременной игры студенты Московского института инженеров транспорта. И я обещал за ним заехать туда.

Когда вошел в зал, где проходил сеанс, 29 из 30 его соперников за доской уже не было, и я увидел нечто непонятное: гроссмейстер стоял в раздумье над последней позицией, точнее, в каком-то странном состоянии. Мы уже опаздывали на стадион, и я пытался оказаться на виду у сеансера, чтобы подать ему знак на немедленный отъезд. И вот, наконец, вместо своего хода Таль протягивает руку противнику и предлагает ему ничью. Разумеется, парня, не проигравшего чемпиону мира, немедленно стали качать!

В машине я поинтересовался, что же произошло. «Понимаете, на поле d5 у меня стоял конь, я очень хорошо это помнил, – сказал Таль. – Но когда я оказался возле этой доски, коня почему-то не оказалось. Самое любопытное в том, что я все равно собирался его пожертвовать, но не таким же способом. Ну пожалел парня, предложил ничью…»

Когда Талю предложили сняться в фильме, посвященном всем 13 чемпионам мира, он в своем ироничном стиле спросил: «А со Стейницем вы уже договорились?»

О КОММЕНТАТОРСКИХ «ПРОКОЛАХ»

Однажды, увидев на юмористической странице любимой «Литературной газеты» новую тему – «Спортивные страсти», решил внести телерадиолепту в рубрику. Предложил редакции кое-что из произнесенного в эфире моими коллегами и мною. Надеюсь, все это еще не устарело…

Итак, футбол и хоккей:
«Футболисты играют хладнокровно, как-то нервно…»
«Крутов бросал и бросил…»
«Отличный удар! На несколько метров от ворот…»
«Шведские хоккеисты братья Абрахэмс — близнецы, но один из них старше на год…»

Другие виды спорта:
«Борец хорошо стоит внизу…»
«У борцов есть на кого положиться…»
«Финский боксер – в белой майке, чтобы легче было его отличить от негритянского спортсмена…»
«Каспаров сходил на конь е6…»
«У нее на спине — 20-й нагрудный номер…»

А это виды спорта сугубо зимние:
«Наш лыжник идет в гордом одиночестве, а рядом – соперники…»
«Только что ребята проводили Зимятова в последний путь…» (О заключительном этапе олимпийской лыжной гонки.)
 «Конькобежец финиширует с протянутой рукой…»
«Биатлонист пришел на огневой рубеж лежа…»

И на прощание – мои любимые опусы из комментариев в программе «Время».
«Стрелок установил рекорд из малокалиберной винтовки. А точнее — из крупнокалиберной…»

Сидя в студии и узнав об успехе борца из Армении Нельсона Давидяна:
«Как мы и ожидали, Нельсон выиграл у Давидяна…»

После телесюжета из Сочи о музее Николая Островского диктор, представляя Озерова, произнесла:
«С новостями спорта вас познакомит Николай Островский…»