«Командир крикнул: «За Родину!».А «за Сталина» не успел…» Лев Нетто о том, что такое война

У легендарного спартаковца Игоря Нетто, чемпиона Олимпиады-1956 и Евро-1960, есть старший брат Лев Александрович. Он воевал, за два года успел побывать пулеметчиком, партизаном и пленным. Корреспондент «ССФ» побеседовал с Нетто, 1 апреля отметившим 90‑летие. Его рассказ мы посвящаем юбилею Великой Победы.

– У меня была мечта, хотел найти формулу, которая покажет, как летать на другие планеты. Но отец настоял на артиллерийском училище. Летом мы жили в Звенигороде, и в августе надо было ехать в это училище. Игорек, когда провожал меня, вдруг заревел. У меня тоже появились слезы – никогда с ним не разлучались, нянчил его с пеленок. Много позже понял, почему мы плакали – кончилось детство, началась другая жизнь.
22 июня 1941 года пошли с братом в парикмахерскую. Вдруг по радио: «Война!». И я обрадовался: «Дождались, теперь-то мы им покажем!».

– Мы жили в военном лагере и оттуда наблюдали, как прожекторы брали в перекрестье самолеты. Девчата на тросах вели аэростаты, воздушное заграждение. Мы рыли противотанковые рвы, копали через поля, леса. Глупость, конечно, – немец пошел по шоссе.
– Двор ваш на Сретенке быстро опустел?

– Все, кто в 1941‑м ушел, погибли. Потом отправились добровольцы, ополчение – тоже никто не вернулся. Шли на немца практически с голыми руками. Им говорили: «Пойдешь в бой, товарища убьет – возьмешь его винтовку!».

– 16 октября, помню! Все были уверены, что столицу сдадут. Грабили магазины, фабрики. Милиции не видно, она о себе больше думала.

В тот день мы с другом Колей Кондрашиным пошли в училище, а там никого нет! Вернулся домой, рассказал отцу. Он: «Все ясно, останешься со мной в Москве». Учеба кончилась, началась работа токарем на заводе «Компрессор». Обтачивал болванки для снарядов. Позже перевели на «Станколит». Отец меньше получал – у него была карточка служащего, тогда рабочий человек ценился больше. Я имел рабочую карточку, мама тоже – дома шила солдатское нижнее белье.

К отцу приходили какие-то люди, они жгли газеты, книги, документы, чтобы дома не оставалось следов, что здесь живет коммунист со стажем.

– Да что вы! Это самое последнее. Когда ходили в баню на Домниковку, отец прятал его под матрасом. Мать ругалась: «Кто его украдет?». А он: «Так надежней».

– Редко. Это раньше его домой было не загнать – во дворе бегали, портфели ставили вместо штанг. Когда делились на команды, получалось, что я часто играл против Игорька. Он нападающий, я защитник. Он такой шустрый был, не удержать!

А во время войны было не до футбола. Когда по ночам начались налеты, ребята – даже маленькие – забирались на крышу и дежурили вместе со взрослыми. Падали зажигательные бомбы, надо было кидать их в ящики с песком или просто сбрасывать на землю. Игорь в этой компании тоже был, везде совал свой нос.

– 18 марта 1943 года, еще 18 не исполнилось. Повезли в Свердловскую область, в эстонский запасной полк. Оттуда мы с приятелем Яном попросились в первую маршевую роту – и на фронт! Приехали в Великие Луки. Наступательных действий на нашем участке не было. И сплошной линии окопов не было – болотистая местность. Мы с Яном стали пулеметным расчетом. Он таскал пулемет «Максим», а я станину к нему – 32 кг! Занимали позицию, Ян стрелял по немцам, я подавал ленту. Потом перебегали на другое место. Задача – показать немцам, что здесь много войск, чтобы они не перебрасывали силы на Курскую дугу. С одного места стреляли не больше 15 минут – немцы начинали минометный обстрел. Один раз я видел, как попали в другой расчет: пулемет колесами кверху и… не трупы даже, а куски человеческого мяса.

– Не голодали, но собирали крапиву, чтобы добавлять в пищу. Землянок не было, стелили еловые ветки и спали – весна, тепло.

– Месяца два. Потом приехал представитель эстонского правительства, сказал: «Готовим партизанские отряды, в Иваново есть специальная школа», – предложил записаться. Я согласился. А приехали в Иваново, мне предложили ехать в Москву в штаб партизанского движения Эстонии. Нести охрану и быть посыльным.

– В Москве обучался на партизанских курсах. Ставили мины, «взрывали» железнодорожные пути. Ставили штыри, идет товарняк, сбивает его – вспышка. Нас учили снимать часовых, показывали, куда бить финкой – в шею сбоку. И вот сказали, что обучение закончено, пора готовиться к заброске в тыл врага. Повезли нас в Ленинград, тогда блокада уже закончилась.

– Наша пулеметная рота (20 человек) жила на улице 25 Октября. Ждали, когда полетим. Кормили на убой. Два раза нас доставляли на аэродром и перед этим обязательно давали водку. Ехали поддатые, с песнями, садились в самолеты «Дуглас», но оба раза – отбой. Возвращались, сдавали оружие.

И вот третий вылет. Ночью. Сказали, летим к озеру Выртсъярв, нас там ждут, мол, в Эстонии партизанское движение чуть ли не такое же, как в Белоруссии. Четыре самолета, 80 человек – и на всех только один радист. Должны были собраться и действовать вместе. Еще сказали, что сбросят нам боеприпасы и питание. Я приземлился, как учили, на полусогнутых. Эстонец Лембит, с кем я потом плен прошел, упал на жерди, вывихнул ногу. Наш комиссар приземлился неудачно, перелома не было, но ходить не мог.

– Нет, кого-то не нашли. Стали искать другие группы, нет никого. Грузовые парашюты тоже не нашли. Командир Сергей Батов даже растерялся. Но делать нечего, надо было быстро уходить на юг, где лес погуще. У нас было два парня, которые еще в 1940‑м в этих местах «лесных братьев» вылавливали, они знали местность. Пристроили комиссара на каком-то хуторе, там вроде надежные люди были. Потом узнали: кто-то сообщил немцам – и его арестовали.

В лесу странные вещи происходили. Устраиваемся на отдых, выставляем дозор. И вот – сам видел – сидит часовой на пеньке, вдруг выстрел – падает замертво. Тревога! Кто стрелял? Три человека так убили.

– Было несколько банок тушенки, сухари. Те двое ребят заходили в знакомые им хутора и какие-то продукты брали. Прошло недели две. Идем, вдруг навстречу люди, разговаривают по-русски. Батов кричит: «Свои!». Мы бросились навстречу, смотрим, а на них немецкая форма! Батов дает команду: «Ложись, огонь!». Те по нам тоже начали стрелять, но у них оружие лучше – разрывные и зажигательные пули. Вижу – командир приподнялся из-за валуна, бросил лимонку и крикнул: «За Родину! За…». А «за Сталина» не успел сказать – разрывные пули практически сорвали ему голову. Метрах в полутора от меня лежал мой друг Энн Таюр, говорит: «Все, Лео…». И тут же ему в голову попала пуля. Я подумал, что должен закончить то, что не успел сделать командир, то есть кинуть гранату, крикнуть: «За Сталина!». Взял лимонку, но на какие-то доли секунды закрыл глаза и увидел маму, которая сидит за швейной машинкой и плачет. И вся моя решимость куда-то пропала.

– Подошли каратели: «Встать!». Вижу, Лембит стоит с поднятыми руками. Я тоже поднял руки. Подошли немцы. Оказалось, это место было оцеплено вермахтом. Стоим и слышим разговор карателей: «Это те коммунисты, которых сбросили и которые ушли от нас». Услышали еще, что один из четырех самолетов был сбит. Потом каратели свалили убитых в кучу и подожгли, чтобы яму не копать. А нас двоих повезли в Тарту в тюрьму.
В камере оказались партизаны и еще человека три из другой группы, с которой мы должны были соединиться. Ее тоже ликвидировали. Вызвали на допрос. И что удивило: у них оказался список группы, они знали наши фамилии и спрашивали лишь, кто убит.

– Был в штабе один хозяйственник, не внушал доверия… В 1945 году на фильтрации я говорил, что в штабе партизанского движения кто-то работал на немцев. Но на это ноль внимания!

– Через несколько дней эшелоном нас отправили на запад. В вагоне было много белорусов – отчаянные ребята, говорили только о побеге. В полу прорезали дыру, двое опустились на ходу, легли между рельсами. Но скоро мы услышали выстрелы. Эшелон остановился. Стали искать, из какого вагона убежали, обнаружили дыру. Нас всех набили в другие вагоны. И дальше уже повезли с такой злостью – ни еды, ни воды не давали.

Приехали в Двинск – это в Латвии. Идем колонной через город, и толпа, в основном женщины, кричала: «Сталинские бандиты!». Бросали в нас палки, камни. Когда подходили к кухне, там стояла страшная вонь! Баланду варили из конины, но с внутренностями, не промывая.

Из Двинска пешком двинулись в Каунас. Охрана – в основном старики с винтовками. Нашелся среди нас командир, грузин, говорит: «Нужно бежать, я дам команду, обезоруживаем охрану и врассыпную кто куда». Но так и не дал – по шоссе рядом с нами шли немецкие подразделения.

Из Каунаса повезли в лагерь во Франкфурт-на-Майне. Там водили на работы расчищать то, что осталось после бомбежек. Шли мимо зоны, где находились французские военнопленные. Совсем не похожи на нас, господа! Питались тем, что присылал Красный Крест, а баланду, что давали в лагере, выливали в контейнеры. Когда мы шли мимо, охранники отгоняли от этих контейнеров, но кто-то успевал зачерпнуть.
Посылали нас и в другие города. В Эйзенахе расчищали военный завод. Вдруг слышу: «Фау, фау!». Так называлась крылатая ракета метра в три длиной, секретное оружие Гитлера, ее делали на этом заводе.

В каком-то лагере в конце 1944‑го нас призывали вступать в русскую освободительную армию. Если честно, вступали многие.

– В конце 1944 года вели нас на какие-то работы. Колонна – человек триста, впереди два старичка с винтовками и сзади двое. Мы – Володя Туров, литовец Ионас и я – решили: когда будем переходить овраг, прыгаем с мостка и прячемся под ним. Так и сделали. Но что дальше делать? Прятались на сеновалах, еще где-то. Питались тем, что находили: брюква, свекла. Давали нам пищу и местные, литовец просил, он хорошо говорил по-немецки. Однажды утром наткнулись на жандармов: «Стой, руки вверх!». Офицер что-то сказал, и два автоматчика нас куда-то повели. Смотрим на литовца, он сам не свой. Пришли к оврагу, а там колонна военнопленных, нас передали охране. Спрашиваем у Ионаса: «Чего ты такой бледный?» – «Офицер сказал: «Там, в овраге, колонна военнопленных, отведите туда, а если колонна ушла – оставьте их в овраге». То есть расстреляйте.

– Сколько колонн сменили, не помню! Пришли в одно местечко недалеко от города Плауэн. Утром проснулись – нет охраны! И какие-то машины непонятные, за рулем черные люди! Впервые увидел негров. Это было 15 марта 1945 года, в тот же день появились белые американцы, начали нас обнимать: «Русс, русс!». Плауэн стал сборным пунктом для русских – были там военнопленные, но больше те, кого когда-то увезли в Германию на работы. Были вербовщики – приглашали ехать в Канаду, Австралию, говорили: «Вас на родине ждет Сибирь!». И большинство из того муравейника уехали не в СССР. Но мы трое – я, Володя и Ионас – решили: домой!

Американцы нас провожали как друзей: подарки дали, пищу в дорогу. Едем, отличное настроение. Когда въезжали в советскую зону, кричали «Ура!», но часовой с винтовкой на нас посмотрел с такой злобой… Я понял, что он думает: «Вот возвращаются предатели Родины…».

P.S. Через три года Льва Нетто арестуют как американского шпиона, дадут 25 лет лагерей. В 1953‑м он станет участником восстания зэков в Горлаге. А еще три года спустя освободится по амнистии…