Один против органа ЦК КПСС. Воспоминания о фельетонах в партийной печати и битве с Колосковым

Как-то заговорили с известным спортивным журналистом Львом Ивановичем Филатовым о том, как вести себя по жизни. Помню его совет: «Жень, ты головку-то преклоняй – не отвалится…» Мне часто в конференции на сайте SOVSPORT.RU пишут – что вы все критикуете, пошли бы да сами поработали! К компромиссам готов, но на благо футбола. И сегодня – рассказ о тех самых компромиссах, на которые не шел, рассказ для читателей, которые просят рассказать, что ждет начинающего тренера. Как не склонить головы, постоять за себя и как не сломаться – сегодня мои дневники об этом.

Как-то на разборе матча «Спартака» Юрий Андреевич Морозов (он одно время был помощником Бескова) сказал что-то не в унисон Константину Ивановичу. За смелость поплатился – был очень жестко одернут, а вскоре и покинул команду. Морозову по каким-то причинам не отдавали документы, тренер не мог уехать в Питер, так как билет без паспорта не давали. Ситуация была унизительной, я пошел к Старостину, который к людям относился по-доброму, и тот велел администратору выдать паспорт.

Может, и эта история повлияла, но когда я уходил в 78-м от Бескова (именно так, а не из «Спартака»!), Юрий Андреевич пригласил в «Зенит». Долго мы с ним говорили в гостинице «Ленинградской», что у трех вокзалов, но… Тот «Зенит» и «Зенит» нынешний – две большие разницы. Это во-первых, а во-вторых, я все-таки хотел кое-что доказать Бескову. И не принял приглашения Морозова.

Поехал в «Динамо» к Сан Санычу Севидову, попросился в его «Динамо». Но сыграть за бело-голубых смог только в 79-м, поскольку московская федерация футбола, которой руководил брат Николая Петровича, Андрей Петрович Старостин, не давала разрешения на заявку.

79-й год «Динамо» начинает блестяще, лидируя после пяти матчей. Но затем после турне команды в Штаты по каким-то идеологическим причинам убрали Сан Саныча. Пошла смена тренера, и к концу года я уже понимал, что работать в такой обстановке, где главными людьми в команде были не футбольные люди, а генералы, не могу. И решил уйти.

В 80-м уже я сам просился к Морозову в «Зенит». Бывает же такое! Но Юрий Андреевич ответил: «Жень, тогда ты мне был нужен. А теперь у меня целая команда молодых питерских ребят. Поезд ушел…» Очень честная позиция. Знаете, порой бывает, что тренер начинает юлить, не беря на себя ответственность и не желая по каким-то причинам сказать «нет». Тут же Морозов был предельно откровенен – у него были Желудков, Степанов, Чухлов… Спустя каких-то пару лет эти ребята выиграют союзное золото.

А я решил закончить.

В союзные годы слушатели высшей школы тренеров командировались в команды мастеров. Как-то стажировку в «Спартаке» проходил Альфред Федоров из Куйбышева – полузащитник «Крыльев», который, по-моему, играл и в сборной страны. Мы сдружились.

И когда прошла информация, что я ухожу из «Динамо» и заканчиваю с футболом, раздался звонок из Куйбышева.

Альфред звал в «Крылья», которые в прошлом сезоне вылетели из высшей лиги и очень плохо начали сезон в первой. Обычно билетов на самолет было не достать, но в 80-м, в дни Олимпиады, Москва стала режимным городом, и я без проблем добрался до Куйбышева.

Когда сейчас говорят, что футболисты зажрались, это не совсем справедливо. Очевидно: и тогда, и сейчас игроки получали больше других трудящихся. Другое дело, что этот разрыв в доходах был куда меньше.

В мои времена к обычной ставке в команде приплюсовывались доплаты за «работу» на производстве. В Куйбышеве предложили 500 рублей. 160 – ставка в команде, остальное – доплаты за работу на трех заводах: авиационном, металлургическом и еще каком-то… Это была обычная в то время практика, футболисты работали токарями, фрезеровщиками. Весь футбол был в «подснежниках», как называли тех, кто получает эти доплаты.

Мне эти подснежники вышли боком.

Мало того, чтобы я согласился. Надо ведь было еще и заявить, чемпионат-то уже шел… Рассказал о своих сомнениях первому секретарю Куйбышевского обкома партии – мол, дело-то непростое. Мужик этот был хороший – ничего не таил, все, что обещал, выполнил. А Куйбышев – отличный, влюбленный в футбол город.

Но – как заявить? Мне секретарь говорит – зайди к Колоскову, расскажи о нашем разговоре.

Для меня футбольные чиновники в те годы, когда играл в «Спартаке» и сборной, были добрыми дядями, которые приезжали на базу, чтобы поговорить с нами. И я думал, что увижу снова того же Колоскова, которого и знал по сборной.

Зашел к нему, начал рассказывать. Уже потом я понял, что моя заявка была бы шагом в пику Бескову – а он в то время руководил сборной.

О доброжелательности и речи не шло. Колосков сказал, что мне надо заканчивать с футболом и переходить в тренеры: «Поможем».

Меня это возмутило – а почему он определяет, что мне в жизни делать? Начался разговор, который я закончил фразой: «Вам позвонят и вы решите этот вопрос. Никто вас и не спросит».

Отталкивался, говоря такие дерзости, от разговора с секретарем – тот летел на Олимпиаду в Москву и мог решить этот мелкий вопрос с главой спорткомитета страны.

И действительно меня заявили. За остаток сезона я сыграл около 20 игр и забил в них больше 10 голов. Неплохой показатель, но этого оказалось мало. Мы вылетели…

В Куйбышеве я едва не стал организатором договорных матчей. Дело было так.

Мы шли в конце таблицы, и вроде как было решено – Федерация футбола России поможет. Не даст вылететь. Каюсь, чуть не залез в это дерьмо.

Прошел слух – «Шинник» отдаст нам игру, а ему потом отдаст «Уралмаш».

Приехал «Шинник». Иду – а я к тому времени уже был играющим тренером «Крыльев» – на разговор к защитнику ярославцев Смирнову. Он уже предупрежден сверху.

Но играем – и проигрываем. Понимаю, что схема где-то порушилась.

Перед последним выездом в Орджоникидзе я попытался опять решить вопрос, встретился с Колей Худиевым, защитником местного «Спартака». Выиграй мы там – оставались бы в первой лиге.

Общаемся, а в конце Коля говорит: «Жень, ты ведь был игроком сборной, у тебя хорошее будущее, зачем тебе в это лезть?»

Не полезли – я перед игрой объявил, что деньги, которые могли бы достаться сопернику, достанутся нам в случае победы. Не помогло.

Футбол, говорят, делают тренеры и начальники команд. В союзные годы полнота власти последних была, пожалуй, ничуть не меньше тренерской. В «Крыльях» начальником команды был Фринлянд – легендарная для клуба фигура. Вспоминаю его с теплотой, но то ли потому, что мы вылетели, то ли в силу других интриг его от команды отодвинули, а пришедший на смену оказался стукачом и стал строчить письма в комитет партийного контроля в Москву – в «Крыльях» «подснежники»!

Приехала комиссия, рейдом пошла по заводам. Все вскрылось, команда начала разбегаться, потому что оставалась голая ставка – 160 рублей. Деньги по тем временам неплохие, но футболисты имели выбор. Вспоминаю времена олимпийской сборной, когда спросил как-то форварда Виталия Старухина – что ты сидишь во второй лиге, тебя ж «Шахтер» давно зовет. Старуха ответил, мол, во второй лиге получаю больше… Такие были времена.

Ладно, я тоже решил уезжать из Самары, потому что понимал, что футбол в городе мог надолго закончиться.

– Оставайтесь, – сказали мне вежливо.

Потом это «оставайтесь» сказали строго.

После отказа сказали просто:

– Либо вы останетесь и работаете старшим тренером, либо мы вас казним за доплаты.

– Да пошли вы, – ответил я и отправился в аэропорт на рейс в Москву. При этом работал по-честному – провел два сбора с командой, но когда стало понятно, что перспектив нет, все и решил.

Мне отомстили.

Что делать? Есть семья, дети, надо зарабатывать… Стал ездить с командой ветеранов по всему Союзу – пригласили Саша Тукманов и Володя Пильгуй. Как-то сыграли в Челябинске, заехали на местный металлургический комбинат.

Смотрю в окно – а там пламя на ветру плещется.

– Пожар! – ору в кабинете директора. А тот сидит и ржет – оказывается, это просто красный дым от трубы.

Отличное было время. Я раньше из окна спартаковского автобуса видел Мадрид, Париж и Лондон, а теперь, буквально пять лет спустя, – Челябинск, Куса, Сатка, Усть-Катав…

Я в буквальном смысле слова познавал страну.

Слово за слово – металлурги начинают уламывать поработать у них в местной команде, которая играет на первенство области.

Соглашаюсь, но через некоторое время, как прошел слух, что я работаю в Челябинской области, приходит приказ из Спорткомитета СССР – Ловчев дисквалифицирован, ему запрещено работать в командах старшим тренером. Чуть позже – бумага от Колоскова: не получает ли Ловчев доплат, не работает ли в сталеплавильном цехе?

Тогда был зол, а сейчас понимаю: это я в Куйбышеве получал доплаты, а Колосков-то – выговоры одни, должен был отвечать на сигналы с мест, разбираться, держать на контроле…

И в Златоусте (город в Челябинской области) я стал получать 160 рублей. Но не собираюсь строить из себя сироту. Мужик обязан крутиться, обеспечивать семью. Завод, понимая, что за мной строго следят, предложил такой вариант – коль в цеху меня «прописать» не могут, дали новую «Волгу». Она стоила 9 тысяч, а продать ее на рынке можно было за 15. Разница шла мне.

В Златоусте проработал три года. Годы были непростые, но я понимал, что это хороший опыт. Думал, что это начало пути – ведь, не поверите, готовил себя к тому, что буду тренировать сборную страны и стану с ней чемпионом мира.

Работал в Челябинской области, а хотелось, конечно, в Москву. Но в то же время понимал, что отношения с федерацией футбола не сложились, работать просто не дадут.

Мне очень помогла Лидия Павловна Скобликова, уральская молния, выдающаяся конькобежка, уроженка Златоуста.

Познакомились при комичных обстоятельствах.

Я почти каждый день мотался из Златоуста в Челябинск – по делам, к друзьям… Город-то большой, туда артисты приезжали с концертами, со многими я дружил.

Как-то вымотался настолько, что в очередной мой приезд с трудом выбрался из машины – не заснул за рулем просто чудом. Мой «выход» из авто увидел сын Лидии Павловны Гоша и в беседе рассказал об этом матери, которая каждое лето приезжала на Урал.

И вот как-то мой хороший знакомый, директор стадиона Челябинска, просит Лидию Павловну за меня – мол, человеку бы поближе к Москве перебраться…

А она – в штыки:

– Кому? Этому пьянице?!

Потом ситуация прояснилась, и Скобликова, которую боялись в верхах, ответила коротко:

– Будешь в Москве, звони, пойдем в ЦК партии.

И действительно, по приезде в Москву дело сдвинулось. Сходили в ЦК, там посоветовали обратиться в спорткомитет к Валентину Сычу, который был замом главы.

Сыч был страшен в гневе.

Меня предупредили – если он орет, ты не отставай, не давай спуску, тоже ори.

У меня к Сычу свое отношение. Считаю, что со спортсменов, безусловно, надо спрашивать, но оскорблять-то нельзя, не надо считать скотом бессловесным.

Вспоминаю, как в 77-м перед матчем сборной с венграми он пообещал снять звания заслуженных мастеров спорта, если не победим. Встречаю после того разговора в коридоре Володю Онищенко, форварда сборной, а он говорит, что уходит после этой игры:

– Я не для того получал за Кубок кубков ЗМС, чтобы с меня это звание за одну игру снимали…

И Сыч, и Колосков использовали футбол, игроков, чтобы утвердиться за их счет. Футболисты были лишь теми, кто позволит им заработать авторитет. А Старостин был другим – всегда защищал спортсмена, уважая в нем личность.

С Сычом расстались на ножах, вдоволь наоравшись друг на друга.

С одной стороны, думал, что это конец, с другой – понимал, что не сломался, дал отпор. Я начал по-другому понимать жизнь. Я ведь играл в сборной почти 10 лет, и казалось, что меня будут защищать. А оказалось, что казнили, дисквалифицировав без моего присутствия. Еще вчера был комсомольцем, примерным игроком, а сегодня стал простой пешкой, мусором, на котором поставили крест и выбросили…

Но за себя был настроен бороться. И стал понимать, что надо перестать быть идеалистом, а действовать более казенными методами.

Для начала вступил в партию. Не сразу, ведь, чтобы получить партбилет, надо побыть годик кандидатом. Потом поступил в ВШТ, закончил ее. Правда, опять с проблемами – в разгар учебы позвали в челябинский «Локомотив» тренером, меня заверили, что проблему с ВШТ решат письмом с завода… Письмо-то послали, но разрешение от Высшей школы тренеров не пришло.

В общем, отчислили, и я с большим трудом восстановился. Потом рабочие завода стали направлять письма в спорткомитет, чтобы мне разрешили работать в командах мастеров, вернули спортивные звания… Приказ был отменен, но на этом мои злоключения не закончились.

Уже в челябинском «Локомотиве» за пьянство я выгнал начальника команды. Тот в отместку «капнул» о том, что в команде получают доплаты. Приехала комиссия партийного контроля, проверили – но в цеху у меня в команде уже никто не работал.

Я понимал, что ветер дует от Колоскова, что людям надо искать материал, в составе группы приехал спецкор «Советской России» (его уже нет в живых, не буду называть фамилию). Стал расспрашивать игроков, потом, по приезде в Москву, навестил Старостина.

Николай Петрович был краток: «Вы не там ищите, Ловчев – большой энтузиаст футбола».

Но зацепку в «Советской России» нашли.

Дело в том, что после окончания сезона 86-го года я добился того, чтобы по линии общества «Локомотив» команду отправили в заграничную поездку по соцстранам. Дело было не только в том, что это престиж для ребят, но и возможность заработать. По существовавшему тогда положению за победы в международных матчах футболисты получали премии в 200 рублей каждому. Отпуск же на носу, надо было дать команде заработать. Мы выиграли три матча в Венгрии и Румынии. Привезли домой протоколы матчей, нам заплатили премии. Естественно, я в этих матчах старался так формировать состав, чтобы на поле могли выйти все. Кто-то играл больше, кто-то совсем мало, размер премии от этого не зависит.

И вот в одном из матчей на поле вышел молодой совсем пацан, всего на пять минут. Мы выиграли, он получил свои 200 рублей.

Журналист поделил 200 на 5 и получил отличный заголовок. «Сорок рублей в минуту». Вышла статья, на основании которой – так в приказе Спорткомитета и было записано – меня отстранили от команды. Чего вы хотите: «Советская Россия» была органом ЦК КПСС!

Но я был уже опытный боец. Понимал – если сейчас смолчать, меня просто вычеркнут из памяти, выбросят на свалку, а когда будет нужно, слепят легенду: о том, что вот был такой деревенский парень, пробился в «Спартак» и сборную, а потом пошел по кривой дорожке…

Нет, ребята, так не пойдет. Подал в суд. Дело долго переходило из одной инстанции в другую, я не мог работать с командой целый год.

А в итоге все решилось за пять минут.

Вызвали на очередное заседание суда моих руководителей:

– Есть ли претензии к Ловчеву?

– Нет.

– Решение суда – восстановить его на работе.

Это был конец 87-го. Но восстанавливаться было уже некуда, поскольку команда вылетела из второй лиги.

Куда восстанавливаться? Я пошел работать в ВИА «Зодчие», к знакомым артистам. Так и написано в трудовой книжке: «Артист вспомогательного состава ВИА «Зодчие» (Рязанская филармония)».

Это была история о том, как бороться за себя при любых обстоятельствах. Я боролся.

История о том, как не сдаваться в борьбе с чиновниками, которые в футболе толком не разбираются и сохраняют власть только за счет побед спортсменов, к которым эти чиновники не имеют никакого отношения. Я не сдавался.

Можно было бы пойти на компромисс, склонить голову. Но я решил иначе. Сделал свой выбор. И о нем не жалею. Потому что остался самим собой.

«…«Локомотив» ежегодно «сжигает» в своих ненасытных «топках» 45 000 бездоходных рублей. Прибавьте сюда еще 40 670 премиальных, выплаченных игрокам и руководству команды, и сможете представить, как щедро разбазариваются в одном лишь Челябинске профсоюзные средства.

Еще тяжелее – моральный урон. В командах, где царит чистоган, где счет голам идет на шальные рубли, растет нравственный травматизм. У футболистов развивается духовная пустошь».

Газета «Советская Россия», 25 марта 1987 года