«А с новостями спорта вас познакомит Николай... Островский»

29 августа 1950 года мой знаменитый учитель Вадим Синявский впервые выпустил меня в эфир, – часто вспоминал этот день Николай Николаевич – В этот вторник играли две наши сильнейшие на тот момент столичные команды – ЦСКА и «Динамо». Центральный матч чемпионата. Я вел репортаж о первом тайме.

У нас, у комментаторов, есть своего рода «печка». Скажешь фразу: «Внимание, говорит Москва! Наш микрофон на стадионе «Динамо» – и вроде легко становится. Полдела сделано, самое страшное позади. Но в тот день эти слова сказал Синявский, добавив, что у «нас сегодня выступает молодой комментатор – Николай Озеров. Шлите отзывы». Сделал вступительную часть и предоставил мне слово: «Пожалуйста, Николай Николаевич». Я остался с микрофоном один на один. Казалось бы, что такое микрофон? Такая маленькая металлическая вещь, всего-навсего молчаливый кусочек железа – будто ничего страшного и нет. Но когда ты первый раз в жизни выступаешь по радио, когда ты знаешь, что тебя слушает очень много людей, то этот микрофон на тебя столько страха и ужаса нагоняет! У меня во рту пересохло. Думаю: «Сейчас начну говорить и не выкручусь, не закончу фразу…» Руки и ноги ходуном ходили. Как завороженный уставился на микрофон, и чудилось мне, что миллионы радиослушателей смотрят на меня и ждут: «Ну, Озеров, давай, сморозь какую-нибудь чепуху…».

Мыслей в тот момент в голове пролетело столько, что подсчитать их было под силу разве что электронно-счетной машине. Но ни одного слова произнести я не мог. Возникла пауза, длинная, томительная. Мне вспомнился дебют на сцене Художественного театра в пьесе Диккенса «Пиквикский клуб». «Не пойду на сцену, ни за что не пойду», – твердо решил тогда я. Народный артист Советского Союза Анатолий Петрович Кторов, трогательно опекавший меня, подтолкнул легонько в спину, и дальше все пошло хорошо.

Теперь на помощь пришел Синявский. Он обнял меня и дружески похлопал по плечу. И я «вступил».

Как провел репортаж – не помню, но после этого меня отстранили от работы на две недели. Ждали писем трудящихся. На радио пришло 40 писем: 36 хороших (знакомые поддержали), три критикующих, но одобряющих. И одна девушка из Тулы разнесла меня в пух: как мог этот противный голос оскорбить нашего замечательного футболиста Алексея Гринина, да какое право он имел так про него сказать!...Я даже хотел переписку с ней завязать… 

«ТЕПЕРЬ ВЫ ЧЕМПИОНЫ!» – СКАЗАЛИ ШВЕДЫ

Существует мнение, что в Советском Союзе был только один истинный спортсмен-любитель, который многого достиг в большом спорте – Николай Озеров. Являясь актером МХАТа и работая на радио, он 24 (!) раза становился чемпионом СССР по теннису: 5 раз в одиночном разряде, 13 раз – в парном и 6 раз – в смешанном.

В 1958 году Озеров стал неофициальным чемпионом шведского города Хиндоса в паре с… нападающим сборной СССР по футболу Валентином Ивановым.

- Прилетев в Швецию на первый для нашей сборной чемпионат мира, мы разместились недалеко от Гетеборга, в городе Хиндос, – рассказывал Валентин Козьмич.– Однажды, когда мы отдыхали, приходит приехавший вместе с нами комментатор Озеров и рассказывает, что увидел неподалеку на теннисном корте играющих людей, оказавшихся чемпионами города в паре. Николай Николаевич уговорил их сразиться, прибежал к нам и говорит: «Валя, пойдем сыграем».

Я в теннис играл, но очень редко. Только когда сборная собиралась на сборах в Тарасовке – там был корт. Спартаковцы играли прилично: они могли тренироваться постоянно, но Николай Николаевич выбрал почему-то меня.

Приходим на корт, там два спортивных парня. Начали играть. Я пытался хоть что-то отбивать, но мяч в основном летал мимо меня. Шведы играли очень неплохо, но до Озерова им было, как до неба. Он фактически в одиночку их вынес. Но, мне кажется, шведы сразу поняли, с кем они связались. Когда матч закончился, они дружно признали: «Ну, все. Теперь вы чемпионы!».

«ШТРАФНОЙ УДАР, ШТРАФНОЙ УДАР… МЫ, ЧТО, ХУЛИГАНЫ?»

Эта история тоже случилось на том шведском чемпионате. Наши в первом групповом матче сыграли вничью со сборной Англии – 2:2, ведя по ходу со счетом 2:0. Озеров отработал на этом матче – нареканий вроде никаких не было. Как, вдруг, на тренировке кто-то из футболистов с улыбкой сообщил ему, что был какой-то неприятный для него звонок из Москвы...

- Сердце сразу забилось, – вспоминал потом Николай Николаевич. – Что такое? Что я там лишнего наговорил?

Ребята посоветовали пойти к старшему тренеру Качалину, который, мол, все объяснит. Но Гавриил Дмитриевич переадресовал меня к руководителю делегации Постникову.

- Ты знаешь, – сказал мне Дмитрий Васильевич – просили обратить внимание: что ты все время говоришь: « Яшин, Яшин, Яшин…». В стране думают, что мы только защищаемся.

- Ну, вы же видели, – попытался я возразить, – мы, действительно, все время защищались, поэтому Яшин постоянно был в игре, спасал команду!

- Ну, не мне тебя учить, – Постников словно не слышал, – назови там где-нибудь фамилии Иванова, Ильина, других игроков – все равно никто не видит…

Телевидения тогда не было, репортажи шли только по радио.

- Да и потом, – он добавил уже мне в спину, – что ты все время говоришь «штрафной удар, штрафной удар». В стране подумают, что мы – хулиганы. Ну, говори, хотя бы: «свободный удар».

- Но, Дмитрий Васильевич, штрафной удар – есть штрафной удар, а свободный – есть свободный…

- Ну, не мне тебя учить, сориентируйся.

Через несколько дней, комментируя игру нашей команды с Бразилией, я так «сориентировался«, что мне самому было стыдно, и с тех пор больше никогда не говорил радиослушателям неправду. Потому что бразильская сборная во главе с Гарринчей, Пеле, Вава, Диди дала настоящий футбольный концерт. И уж если надо было восхищаться кем-то в том матче, то никак не нашими футболистами, хотя они и проиграли только со счетом 0:2….

И вот представьте себе, – продолжает Озеров, – лет через десять после этого работаю в Киеве на кубковом матче между киевскими динамовцами и московским «Спартаком». У хозяев подавляющее преимущество (игра завершилась со счетом 4:0 в их пользу). Я начинаю репортаж во втором тайме. В то время трансляции уже одновременно шли и по радио, и по телевидению.

Комментирую и тут в студию тихо вошел оператор: «Николай Николаевич, вас вызывает Москва». На несколько секунд выключил микрофон: «Я не могу отойти, спроси, в чем там дело?», – и продолжил передачу.

Через несколько минут оператор вернулся и сообщил, что Москва хочет говорить только со мной. И только когда я попросил подойти к телефону своего товарища, корреспондента ТАСС Андрея Новикова, выяснилось, в чем дело:

- Звонили «оттуда», – подняв глаза вверх, сказал Андрей, – просили не восхвалять киевское «Динамо».

Рассвирепев, опять сказал, что у хозяев подавляющее преимущество, и продолжил работу.

Когда на следующий день вернулся в Москву и пришел на телевидение, во всех коридорах только и говорили, что у Озерова большие неприятности, поскольку он проигнорировал звонок «оттуда». Вызвали к заместителю министра. Решив, что лучшая защита – это атака, я начал прямо с порога: «Кто дал право отвлекать меня во время работы, мешать, приглашать к телефону? Я что, контрреволюцию устроил? У нас в Художественном театре со времен Станиславского существует закон, не позволяющий ни директору, ни главному режиссеру, ни постановщику спектакля делать замечания, которые могли вывести артиста из душевного равновесия!».

- Зачем ты десять раз повторял «подавляющее преимущество киевского «Динамо»»? – спросил заместитель министра. – В Москве столько-то миллионов болельщиков, они все завтра будут плохо работать!

- Да лучше бы московское руководство помогло «Спартаку» создать команду, а то ведь было стыдно смотреть, как они играли в Киеве! – в сердцах выпалил я.

- Ты болельщик киевского «Динамо»? – снова поинтересовался замминистра.

- Да я сорок лет жизни отдал «Спартаку», защищал честь этого общества на теннисных кортах, футбольных и хоккейных площадках! – меня уже было не остановить.

Наверное, этот начальник тоже симпатизировал «Спартаку», поскольку беседа в итоге завершилась мирно. Посмеялись и разошлись, но нервные клетки, как известно, не восстанавливаются…

УСПЕЛ, СЫГРАЛ, НО ПРОИГРАЛ.

Как-то Озерова спросили, кем он себя считает: актером, спортсменом или журналистом? Он ответил сразу, наверное, сам долго думал над этим: « Вот если сложить все мои занятия вместе, то и получится Николай Озеров».

Но случались эпизоды, когда одно все-таки мешало другому.

- Помню, – рассказывал Николай Николаевич, – я играл финал первенства Союза в смешанном разряде – в Москве, на стадионе «Динамо». Кортов было всего два, и финальный матч задержался часа на три. Мои противники знали, что вечером во МХАТе у меня спектакль – «Последние дни» по Булгакову, и я должен в половине десятого быть в театре. Мой друг и соперник по финалу Эдуард Негребецкий еле-еле ходил по корту, собирал мячи, тянул время, зная, что я опаздываю. А мы выиграть не можем – и проиграть тоже не можем. Партнерше моей – Зинаиде Георгиевне Клочковой – я сказал: «Зика, если мы сейчас не выиграем, я должен проиграть, иначе опоздаю в театр. А я не имею права опаздывать».

Мы проиграли, и я умчался на спектакль. Успел, сыграл…

А на следующее утро в театре висел приказ: «Поставить Озерову на вид, поскольку он пришел не в половине десятого, а в 9.35, к третьему звонку…» 

УСПОКОИЛИ НАРОД

Однажды, когда Озеров возвращался из командировки в Ирландию, его встретили в аэропорту «Шереметьево» партийные работники и срочно повезли в Останкино. Оказывается, по Москве пошел слух, что Озеров…умер. Николаю Николаевичу предложили через час появиться на экране, прочитать в программе «Время» спортивные новости, чтобы успокоить народ. Перед спортивным выпуском шел репортаж из дома-музея писателя Николая Островского, автора романа «Как закалялась сталь». Когда он закончился, диктор Нонна Бодрова жизнеутверждающим голосом объявила: «А сейчас с новостями спорта вас познакомит Николай Островский…». Все в студии зашлись от хохота. «Я думал, что, действительно, умру, – вспоминал потом Озеров. – Как довел тот выпуск до конца, сам не помню».