Футбольный заступник

ВАЛЕНТИН ГРАНАТКИН. Начальников редко любят. В лучшем случае – уважают. Валентин Александрович почти три десятилетия был начальником в нашем и мировом футболе, а оставил о себе исключительно добрую память. Может потому, что сам был спортсменом (кстати, единственным, кто стоял в воротах сборной страны и в футболе, и в хоккее с мячом), а потому решал все по справедливости.

Когда его административная карьера достигла высот, мало кто помнил Валентина Гранаткина – вратаря, а те, кто помнил, не вспоминали, ни к чему было, не к месту. Гранаткин олицетворял собой футбольную власть, тем и был известен. А что имеет звание заслуженного мастера спорта, в расчет не принималось…

Бывали периоды, когда он впадал в немилость и вел дела нефутбольные, но тогда он, несмотря на заметность положения, терял вид, как бы вылинивал… Он это знал, и на футбольный пост возвращался, как домой, хотя бывало, с точки зрения бюрократии, занимал должности и повыше. Но кто его там знал?!

Футбольное «начальство» при желании можно пересчитать. Оно, правда, как и во многих отраслях, имеет тенденцию невидимо и безотчетно размножаться. Когда-то, еще в Скатертном переулке, управление футбола занимало несколько подслеповатых комнат и состояло из самое большее десяти человек. Команд мастеров было столько же, сколько и сейчас (конец 80-х. – Прим.ред.), и сборные выступали в чемпионатах мира и Европы, а управленцы еще изловчались, протянув паутину по всей стране, заправлять так называемым массовым футболом. В эти комнаты, где сидели люди, в точном смысле слова, со всесоюзной известностью: Гранаткин, Ан. Старостин, В.Мошкаркин, М.Розин, В.Меньшиков, В.Архипов, Б.Апухтин, – я приходил с полной уверенностью, что получу ответы на все решительно вопросы, что и делал нередко. И занимало это считанные минуты, потому что все они были люди занятые, и отвлекать их от текущих дел было некрасиво, да они и сами бы не позволили.

Нынешнее футбольное управление многолюднее раза в четыре, и комнат больше и солнце в окнах, и мебель поблескивает лакировкой. Пробовал я и по этому адресу, на Лужнецкую набережную, заходить по заведенному исстари обыкновению. Вроде бы недурно, уютно, и собеседники находятся, да вот только как придешь с вопросами, с ними и уйдешь. Народ симпатичный, знакомый, все улыбаются, но мало что знают, или может быть боятся брать на себя ответственность, советуют «зайти в соседнюю комнату, может быть там…».

На чемпионате мира в Мексике в 1970 году случился эпизод ставший знаменитым. В матче с уругвайцами судья голландец не заметил, что мяч вышел за линию, игра продолжилась, и тут, уругвайцы забили гол, оказавшийся единственным, выбившим нашу сборную из розыгрыша.

Эпизод из тех, о которых можно сколько душе угодно сетовать, рассуждать, хлопать крыльями, но все напрасно, его не вернешь. И тут встречаю Валентина Александровича, на нем лица нет, темен, как туча. А его, первого вице-президента ФИФА, положение обязывало в дни чемпионата, торжества всемирного футбола, излучать уверенность, оптимизм, радушие… Он отвел меня в какой-то закуток, подальше от глаз… Ему требовалось отвести душу, и я ему попался кстати.

– Ты представить не можешь, какой приказ я получил из Москвы. Велено подать официальный протест и не кому-нибудь, а именно мне. Им наплевать, что протесты по такому делу не принимают, им наплевать и на то, что это не входит в мои обязанности, я же здесь не член советской делегации, а писать протест значит срамиться, смеяться надо мной будут. Ничего знать не хотят, ни правил, ни законов. А щелчок по носу получу я, вице-президент. А среди них и не сыщешь потом, кому это в голову пришло…

На следующий день Гранаткин был повеселее.

– Я одержал крупную дипломатическую победу, – смеясь, рассказывал он. – Ни у кого бумагу с протестом не приняли бы. А у меня взяли. И в повестку дня включили. Все прекрасно понимали, что ничего, кроме отказа быть не может. Но в официальные документы вошло, уважили нас… В оргкомитете ведь мудрецы сидят, они мне подмигивают, намекая, что «для тебя, Валентин, сделаем все, что можем, понимаем твои сложности».

Гранаткин лучше чем кто-либо знал, что футбол – игра всемирного значения – не терпит суеты, торопливого реформаторства, залихватских наскоков высокоставленных дилетантов, и изрядно натерпелся, стоя на охране его интересов, добиваясь порядка и постоянства… Застал я его как-то в кабинете хмурого и раздраженного.

– Вам не до разговора?

– Наоборот. Послушай, чем приходится заниматься. Вызвали и говорят: «Зачем ждать целый год, когда команды займут последние места в высшей лиге, чтобы поменять их на победителей в первой лиге? Есть предложение – каждый месяц менять тех, кто в хвосте, на лидеров из младшей лиги. Проработайте детали».

– Что вы будете делать?

– А ничего не буду делать, шея выдержит, не привыкать. Думают, что футбол – бирюльки…

Гранаткин чувствовал себя своим человеком на любой высоте футбольной пирамиды. Был умен, остроумен, если требовалось – дипломатичен, а когда футбол задевали за живое – резок и упрям.

В 1967 году в чемпионате ленинградский «Зенит» занял последнее, 19-е место, и должен был «согласно положению» отбыть в низшую лигу. По этому случаю был собран президиум.

Ленинградская делегация, составленная из представителей горисполкома, известных на весь мир заводов, профсоюзов, спорткомитета, нервничала в приемной. А мы, побуждаемые Гранаткиным, готовились пропесочить городские власти, доведшие команду до развала.

Делегаты были впущены, расселись тихонечко с почтением на лицах у дальнего края заседательского стола. Гранаткин сидел, как главнокомандующий, ему не хватало шашки, чтоб держать руку на эфесе, отставив локоть. Как было условлено, ленинградцам досталось. Они не оправдывались, чтобы не возбуждать лишний гнев, а перехваченными от волнения голосами просили «войти в положение», упирали на славные исторические, революционные и трудовые традиции...

Потом были отпущены, перешли в приемную, где ждали своей участи. Гранаткин, чтобы, как он выражался в подобных случаях, «сэкономить наше с вами время», просто объявил: «Вопрос, думаю, ясен. Обижать Ленинград мы не собираемся, на будущий год в чемпионате будет 20 команд».

Кто-то заикнулся о «спортивном принципе». Но, видя, что Гранаткин со скучающим видом уставился в окно, никто это справедливое восклицание не поддержал.

Потом, на другой день, Гранаткин, нервно ухмыляясь, рассказывал мне: «Да ты что, какие там обсуждения, позвонили по линии обком – Политбюро, и было велено, чтобы решение исходило от федерации, от народа, так сказать. Говоришь, я хорошо сыграл? Чему не научишься возле этих телефонов!».

Зная наперед сценарий, Гранаткин в тот день, воспользовавшись представившимся случаем, отвел душу, срывая зло на других, будучи уязвленным собственной кукольностью.

Ему бы работать в полную меру знаний, любви к делу, ума. В него природой была заложена властность, уверенность в себе. А ему, чтобы не уронить своего достоинства, приходилось притворяться, делать вид, что он наделен властью. Он страдал от недостаточности, неполноценности своего положения, отсюда его злость, резкость, ирония. Его заносило, но, по моим наблюдениям, случалось это преимущественно в тех случаях, когда, зная ответ и способ решения задачи, он обязан был испросить высочайшего соизволения у тех, кто, по его глубокому убеждению, не смыслит ни уха ни рыла.

Так он и жил, раздвоено, нервно, перенапряженно, актерствуя. Может быть, он и не был для тех времен фигурой особо оригинальной, многие страдали той же недостаточностью. Однако уж очень укоренилась тогда вера, что при гранаткинском попечении футбольное дело обязательно выиграло бы, продвинулось, упорядочилось. Он ведь, в силу своей многолетней причастности к международным сферам, тяготел к порядкам, заведенным у профессионалов.

Родился 16 июля 1908 года. Играл в командах «Серп и молот», «Локомотив». Чемпион СССР-1932. Чемпион СССР-1933 в хоккее с мячом.

С 1951 года на руководящей работе в футболе: многолетний (с перерывами) председатель федерации футбола страны, вице-президент, а с 1955 по 1979 года – первый вице-президент ФИФА.

Умер 2 ноября 1979 года.