Дикое интервью Тутберидзе. Об «Ангелах Плющенко», Петросян и личной жизни

У Этери Тутберидзе два телефона: рабочий и для родных. И на заставках обоих стоят фотографии дочери Дианы:

«У меня к ней очень трепетное отношение. Она заслуживает огромного уважения. Мне есть с чем сравнивать. Не могу сказать, что я прилагала какие-то усилия в воспитании, но то, что это девочка с огромной силой воли, с характером, с мотивацией, с целями и задачами… Несмотря на трудности в жизни, с которыми она столкнулась. Она могла бы совершенно спокойно жить дома, я бы е` любила, я бы всё для нее сделала абсолютно. Ей было бы не обязательно скитаться по всему миру, кататься, тренироваться для того, чтобы спокойно жить.

Я ей это неоднократно предлагала и продолжаю предлагать, когда там слышу: здесь болит, тут болит, одни травмы. Я ей говорю: Диан, может, хватит уже? Она говорит, что у других ещ` хуже. И все так работают, все так тренируются и вообще, мама, закрывай тему. Я иногда шучу: так, вс`, если у тебя ещё раз что-то заболит, я тебя заберу домой и будешь тут жить. Она говорит: мам, мне уже 23 года, никуда ты меня не заберешь. Я говорю: заберу».

«Дети уже в шесть лет начинают защищать свои личные границы, хотя на них никто не претендует. Я почувствовала неладное и попросила девочку осмотреть её сумку. Она говорит: вы не имеете права! Тогда я позвонила маме и спросила: вот у меня есть сомнения, можно я досмотрю её личные вещи? Мне показалось, что девочка курит. Поскольку она ребенок, я хотела досмотреть.

У меня была очень смешная история с Алиной Загитовой. Вот только закончилась тренировка, и мы с Даниилом Марковичем (Глейхенгаузом. – Прим. «Совспорта») решили, что в другое время возьмём Алину на лёд для постановки. И только она перед нами зашла в номер, мы пришли буквально через пять-семь секунд. И я вижу вот такие глаза у Алины – она сидит на подушке, накрывшись одеялом. Я говорю: «Алина, что?» Она отвечает: «Я переоделась». Я понимаю, что по идее она не должна была успеть. Я говорю: «Алина, ну правда, что происходит? Почему ты попой села на подушку?» А она: «Потому что я переоделась». А я понимаю, что, по-моему, нет. И вот так грань, когда ты боишься, что, если я сейчас открою одеяло, а там… А если правда? А если правда она переоделась? То тогда это очень нехорошая ситуация. Но я всё-таки рискую, открываю одеяло, а у неё там банка Nutella и ложка в ней. Да, это было очень смешно», — рассказала Тутберидзе.

«Когда я езжу по гостиницам, у меня всегда с собой салфетки, которые удаляют 99% микробов. И когда я захожу в номер, я вытираю абсолютно все, к чему можно прикоснуться. Собралась я куда-то идти. Надо мной смеются, но я не нажимаю кнопки руками, я не открываю ручки дверей руками — всё делается через салфетки. Эту салфетку смял, выкинул и всё — у меня руки идеально чистые, как были дома.

Или вот мы идем компанией — я просто останавливаюсь перед дверью, жду, когда кто-то откроет, и только потом захожу. Я никогда не трогаю ничего. Потому что у меня это вызывает ужасное… Вот представляете, сколько людей это трогало? Помыть руки? Так это ещё дойти надо, чтобы руки помыть. Я вот села в машину – и буду этим грязными руками трогать руль? Я вот вообще не понимаю — вот идут мужики, обязательно нужно руки пожать. Ты же не знаешь, где была эта рука!»

«У меня были до этого там машины Mercedes разные. Потом мне подарили олимпийскую BMW. И пересев на неё, я, конечно, решила, что я продам всё-таки Mercedes свой, потому что на олимпийской нужно ездить. Но то, что это олимпийская машина — для меня она как святая. Я, кстати, так до сих пор и не продала. Она стоит, и периодически я на ней езжу, катаю её. Не могу, у меня не поднимается рука её продать. 

Потом долго ничего не приобретала. И мне сказали: вот там Lesan. На самом деле, я успела в первую волну, когда это было в три раза дешевле. Я сказала: да ладно, ну правда, сейчас какая-то ерунда будет. И на моё удивление, по вождению она как Mercedes — это тишина, это мягко, ты не чувствуешь дороги. Я с 18 лет за рулём. Стараюсь безопасно водить. Все мои аварии — это я два раза сносила шлагбаум на парковке».

Спустя полгода Этери Тутберидзе также высказалась о чувствах после выступления Аделии Петросян на зимней Олимпиаде-2026, где фигуристка заняла шестое место:

«У меня эмоции остались прежними. Чувство упущенных возможностей. Чувство того, что мы не реализовались. Я просто сказала, что не важно, что Петросян на Олимпиаде было 18 лет. Адель — вот прям ребенок. И как будто она не понимала, что это огромный шанс в её жизни. Возможно, единственный. Как будто бы недообъяснили ей, что это очень важно, что ей нужно приложить для этого все усилия. Она очень эмоциональная девочка, и эти эмоции после объявления составов на Олимпиаду только нарастали. И это очень мешало работе. Её как таковой нормальной и не было.

Но, как ни странно, когда она приехала с Олимпиады, я опять увидела сосредоточенный взгляд девочки, которая считывает, что хотят, и она хочет исправиться, хочет, чтобы у не` получилось. Этого не было во время подготовки. Она была абсолютно несосредоточенная.

Мы все пытались поговорить с ней по-мягкому, чтобы эмоции ушли, и мы просто начали работать. Я думаю, что стыд — это очень громко. Не нужно испытывать никакой стыд, потому что это её жизнь, её судьба, её карьера. Она заслужила 100% место на этой Олимпиаде, и шестое место – это вообще не самое плохое, некоторые мечтают туда попасть. Понятно, что она боролась за высшие места. Если бы она откаталась идеально и заняла бы шестое место — нужно было бы подумать. А когда у нас очень много ошибок и столько упущено было в программе, то мы чисто математически понимаем, что она не могла бороться за самое высокое место».

«После 30 заводить семью сложнее, потому что у тебя больше запросов. Пока ты без запросов, и все нормально. И грязные носки, и всё остальное. А дальше становишься старше, уже появляются запросы. И больше приватных зон. Допустим, я хочу проснуться и пить свой кофе — я не буду отвечать никому на телефон, за исключением дочери. Хочу пить кофе, наслаждаться передачей — это моя приватная зона, я не хочу туда никого пускать. У меня такого, естественно, не было в молодом возрасте.

Что делать, если женщина остается одна с ребенком? Она с ребенком. У тебя есть любовь, подари любовь. Кто не может быть один — пожалуйста, всегда можно найти мужчину, это на самом деле несложно.

Моя ситуация? Меня встречают, обо мне всегда люди заботятся. Ухаживания? А что такое «ухаживания?». Сколько длятся «ухаживания» у мужчины? Две недели, три недели? То есть мне нужно менять каждый раз мужчину, чтобы вот этот конфетно-букетный период у меня был постоянно?

На самом деле меня на работе окружили огромной заботой и любовью, это правда. Меня очень любят и ценят на работе. Если куда-то еду — встречают, провожают. Если у меня что-то дома, за секунду приезжают. У меня столько людей, которые меня понимают. У меня есть друг, с которым я часто на телефоне, мы даже когда ругаемся, нам смешно прям. У нас и спор, и я жалуюсь. Друг и мужчина — это разные вещи. Я считаю, что даже своего мужчину не надо подпускать в какие-то зоны».

«Да у меня ничего с ними не возникает. Никакого такого бэкграунда нет. О чем тут разговаривать? Я вообще за этику тренеров. Все время говорю: спортсмены приходят и уходят, мы остаёмся, и нам нужно уважать друг друга. Если спортсмен сам пришёл к решению, что ты ему надоел, ему хочется сменить картинку, город, нет результата… Всем хочется что-то попробовать, я сама в спорте сменила очень много тренеров по разным обстоятельствам. Но спортсмен должен прийти к этому сам. Я не переношу, когда переманивают, когда к этому подводят. Я не переношу, когда говорят: с тобой не так работают. Это у меня вызывает агрессию. Нужно самому поработать.

Я в своё время поднимала детей с трёх лет, я весь этот процесс знаю и могу пройти заново. Не перетягивать спортсменов, не надо им рассказывать, что будет лучше. Ты не знаешь, как будет. Я намеренно никогда никого не переманиваю. Хотя, бывает, смотришь на спортсмена: ну бли-и-ин… Но ты же только сверху смотришь, не зная, как спортсмена подвели – может, он сложный в работе.

Арину Парсегову мы её не перетягивали, она сама изъявила желание уйти из той школы, попросилась к нам».

«На тот момент я считала, и сейчас считаю, он ещё не был тренером. Объявить себя тренером не значит быть тренером. Я спросила: а он есть тренер? Не Плющенко, который завоевал множество медалей, а тренер. А это уже другой человек. И я спросила: а он есть? И разнесли совсем по-другому, очень часто это происходит. И у Винер тоже фразу переиграли, потому что в том контексте, когда Винер говорит: «Тебя трясло?», а Мамун отвечает: «Нет, меня не трясло». Но тренеру виднее. И если она говорит, что это упражнение было выполнено не в нужном ключе, он, скорее всего, подводит тебя к тому, что ты должен сделать какие-то корректировки.

Она её подвела к Олимпиаде для того, чтобы девочка понимала, что возможно, этих балов она бы не получила с этим количеством ошибок. Или с такой дрожью в ногах уже на Олимпиаде. Мамун завоевала олимпийскую медаль? А что, Мамун психологически как-то пострадала? Она не выглядит психологически раненым человеком. Она, скорее всего, сильнее нас всех. И в этом заслуга и тренера, и родителей, конечно, в том числе».

«Да нет у нас никаких жёстких методов. Нет. Ты приходишь, есть система. Вот нужно там размяться, нужно выйти на тренировку. Если это подготовка к соревнованиям, то, естественно, это разминка, прокат программы. Сейчас многие спортсмены говорят: «Я не хочу, я не чувствую, я не буду». Ну и всё, дальше ты понимаешь, к чему это приведёт на соревнованиях.

А я считаю, что мы не заслужили того, чтобы спортсмен выходил и плохо катался. Потому что мы-то вкладываемся полностью. И я вообще хочу сказать, мы никогда не заставляли. Никогда ни одного спортсмена мы не заставляли. У меня была ещё фраза, что должен работать родитель-тренер.

Если ты пропускаешь школу или пропускаешь институт, это должно быть ради чего-то, это не день продлённого дня. Ты должен тогда идти к результатам, ты должен выполнять задания. Как и в школе. Ты пришёл, у тебя контрольная работа, ты говоришь: «Я не буду писать». А тебе поставили «два» за это. А у него психологическая травма будет из-за этого. Почему вот это не обсуждается? Значит, в школе у них есть задания, а у нас не должно быть заданий. Почему?»

«Почему Яна Рудковская высказывает мнение о жёстких методах нашей работы в социальных сетях? Ну потому что она человек из шоу-бизнеса, она привыкла все комментировать, все высказывать. Всё очень шумно должно быть. Почему не отвечаю? Ну я же не из этой сферы. Мне совсем не обязательно кому-то что-то отвечать. Ощущение, что это влияет на детей и родителей? Нет, ничего не влияет, ничего она не расшатывает. Абсолютно. Никакую статистику она не портит. Наша статистика — это наши результаты. Какая разница, кто там и что там говорит.

Контактировали с ней? Нет. Ну, у нас было однажды, когда мы проходили мимо, и она прихватила Даниила Марковича (Глейхенгауза) за грудки. Там были камеры, я очень надеялась, что это видео выйдет, но оно, к сожалению, не вышло. Я просто сказала: женщина, отойдите, пожалуйста».

В конце беседы Этери Георгиевна осталась недовольна вопросами, и у Тутберидзе с интервьюером сложился такой диалог:

– У вас вопросы человека, который испытывает неприязнь ко мне как к профессионалу.

– Нет, это не так.
– Да, это так. Не как к человеку, а как к профессионалу, именно как к тренеру. То есть вы уверены, что присутствует жестокость в обращении. Таких очень много. Очень много хейтеров. Я к ним спокойно отношусь, они должны быть. И вот вы — один из хейтеров. Скрытый, но хейтер.

Вы могли спросить гораздо более интересные вопросы. А здесь только желтуха и про жесткость.

– Спасибо, что вы пришли. Надеюсь, я вас не разочаровал. Вы мне очень интересны как человек, даже больше, чем как тренер. Я не знаю, что такое риттбергер. Я не могу не обсудить то, что… Вот зритель смотрит и думает: а я бы вот этот вопрос задал. Но вы мне интересны как человек, как женщина, и как тренер, на сторону которого я, наоборот, встаю.
– Я в том статусе, когда на мою сторону вставать не нужно. Я давно не нуждаюсь в защите.