Двукратный олимпийский чемпион Борис Михайлов: Женька был моим поводырем

ПОМНИМ

 Знаменитый капитан сборной СССР дружил с Мишаковым с детства. Вместе они гоняли шайбу и мяч в московском дворе на Ходынке, а потом по протекции друга Михайлов попал сначала в «Локомотив», а затем и в ЦСКА.

— Познакомились мы с Женькой в 1955 году во дворе, – рассказывает Михайлов. – Он жил в Лужниках, а когда там начали строить стадион, то переехал с родителями и сестрой в район Ходынки. Поселились они на 2-й Хорошевской улице (сейчас улица Зорге), а я – на 1-й Хорошевской (улица Куусинена). Мишаков был старше меня на три года и во столько же раз здоровее. Во дворе его не только уважали, но и боялись. Мог затрещину запросто влепить. Словом, авторитет.

Помню, строили мы хоккейную коробку. А досок не было. Приходилось воровать на расположенной неподалеку стройке. Процессом руководил Женька. Как-то раз выбрал он доску метров шесть длиной. Сам идет впереди, а нас поставил сзади. И вдруг, как из-под земли, вырос милиционер, свистит нам, стоять, мол. Мишаков скомандовал: «Вперед ребята, доску не бросать». Бежим мы с этой доской, милиционер за нами, вот-вот настигнет. И только тогда мы ее бросили. Потом Женька проследил, когда милиционер уйдет, и мы отнесли доску куда хотели.

— Прозвище у Мишакова было?

— Звали его Тофа, а почему – не знаю. Он, кстати, мне знаменитое прозвище придумал – Пыря. За мой длинный нос.

— Но ведь Мишаков брал не только силой?

— Нет, он прекрасно играл в футбол. В 50-х годах выступал за «Локомотив» из Калуги. Его звал в «Локомотив» московский сам Николай Морозов, тренировавший сборную СССР на чемпионате мира-66. Но Мишаков в итоге оказался в «Локомотиве» хоккейном.

— А потом туда пришли и вы…

— По его протекции. Он рассказал обо мне тренеру железнодорожников Анатолию Кострюкову. Так, в 1965-м я оказался в «Локомотиве». А Мишаков уже вовсю играл за ЦСКА. Он и тут обо мне не забыл, порекомендовал Борису Кулагину, помощнику Анатолия Тарасова. И в 1967 году я стал армейцем. Семь лет мы с Женькой провели в ЦСКА и чуть меньше в сборной. Он был для меня по жизни поводырем.

— Тарасов Мишакова жаловал?

— Он его обожал! За мужество, бесстрашие. В пример всем ставил. Помню, на чемпионате мира в Стокгольме в 1969-м у Мишакова «вылетела» кисть, повисла на сухожилиях. Так он ее сам поставил на место и говорит Тарасову: «Почему не выпускаете меня, мне играть нужно». И немало повидавший тренер просто обалдел. А ночью от боли Женька не смог сомкнуть глаз…

— Некоторые считают Мишакова первым советским тафгаем.

– Да какой там тафгай! Он ведь и забивал немало. Мог с кровью шайбу в ворота завезти. На Олимпиаде-68 в Гренобле Мишаков в быстром проходе забил важную шайбу канадцам, а сам со всего хода врезался головой в борт. Тут же на радостях сверху на него свалилась чуть ли не вся команда. Как не задавили, до сих пор не пойму. А ему все нипочем. Лежит и говорит: «Все нормально, сейчас мы их добьем». И счет потом вырос с 2:0 до 5:0.

Ну и подраться при случае Женька мог. Не раз канадцев уму-разуму учил, остужал особо разгорячившихся. Кулачищи у него были железные, с голову человека. «Не выводите меня из себя, – бывало, говорил Мишаков. – Я бью дважды, второй раз – по крышке гроба».

— В прошлую пятницу вы встретились с Мишаковым на заседании в ФХР…

— В последний раз… Он держался бодро, получил в подарок инвалидную коляску, хорошо выступил перед руководителями клубов. Когда узнал, что Мишаков умер от отека легкого, был в шоке. Где он мог простудиться? Может быть, от кондиционера?

Женька лет пятнадцать не брал в рот спиртное. Его вторая жена Вера за этим следила. А раньше он, как и многие спортсмены, выпивал. Я по этому поводу шутил: мол, что же ты, когда не надо, водку хлестал, а сейчас, когда можно, не пьешь. Он в ответ отнекивался: «Да отстань ты, Пыря…»