«Из-за лихих 90-х наша хоккейная школа потеряла 10-15 лет». Интервью легендарного Фёдорова

12 января «Детройт Ред Уингз» вывел 91- номер Сергея Фёдорова из обращения. Перед домашним матчем с «Каролиной» была проведена специальная церемония в честь легендарного центрфорварда. Он третий россиянин после Павла Буре и Сергея Зубова, чей номер вывели из обращения в клубе НХЛ.

— Церемония выведения вашего номера состоялась 12 января. На сколько дней вы прилетали в Детройт?
— Я должен был улететь 9 января, но погода внесла серьезные коррективы в мои планы, поэтому нам не удалось вылететь именно в этот день. В итоге я полетел один следующей ночью, а моя семья прилетела вечером за день до церемонии. Поэтому говорить о том, что мы как-то полноценно проводили время вместе, наверное, будет слишком громко. К сожалению, погода вмешалась в наши планы. Но, тем не менее, все добрались и попали на церемонию.

— Кто из ваших близких, помимо супруги и детей, присутствовал на церемонии?
— На церемонии были моя мама и мой брат Фёдор.

— У вашего брата до сих пор есть хоккейная академия в Мичигане? Удалось ли вам заехать к нему, посмотреть?
— К сожалению, нет. Я прилетел 9 января, церемония была 12-го, а уже 13-го вечером мне нужно было улетать обратно на работу. Он живет примерно в четырёх часах езды от Детройта. Да, у него есть академия, отличный каток, отличный зал тяжелой атлетики. Он всем этим занимается, проводит тренировки, работает с хоккеистами.

— Александр Могильный рассказывал, что его разбудили в три часа ночи представители Зала хоккейной славы, и он сначала им просто не поверил, что его принимают в Зал славы. Звонок Криса Илича прошлым летом застал вас врасплох? 
— Я был предупрежден, что кто-то будет звонить из организации. Но я не ожидал, что это будет именно Крис. Минут пять-семь мы говорили вообще о чем угодно, только не о таком знаменательном событии. Разговор шёл совершенно на другие темы. И только в конце, спустя минут семь, он сказал, что было принято решение поднять мой стяг под своды арены. В этот момент дыхание сковало, всё сковало. Но при этом была очень сильная, позитивная энергия, была радость. Сразу осознать масштаб произошедшего было, конечно, сложно. Я сразу поблагодарил его, поблагодарил семью мистера Илича и всю организацию за такую честь. Как вы знаете, подобные события происходят крайне редко.

— Накануне самой церемонии было ли у вас волнение?
— Волнение присутствовало. Оно было до того момента, пока я не вышел на лёд. Но пауза перед моей речью, которая длилась минут пять-семь, дала мне возможность немного успокоиться, сфокусироваться. Я понял, что атмосфера вокруг меня очень дружелюбная, что все действительно рады меня видеть. Та школа, которую я прошел, играя в хоккей, тот опыт, мне очень помогли. Но при этом утром в день церемонии моя речь ещё не была полностью готова. Я очень благодарен Майку Байоффу (директору по стратегическому хоккейному партнерству «Детройта» — прим. ред.) за то, что он собрал небольшой консилиум, помог мне подправить текст и направил его в правильное русло.

— Как долго вы готовили речь?
— После того как я узнал, что клуб удостаивает меня такой огромной чести, какие-то мысли начали появляться. Они периодически крутились в голове. Но конкретно за неделю до церемонии я уже начал что-то записывать на бумагу, советоваться с друзьями. Появились три-пять абзацев, которые нужно было наполнить смыслом. При этом английский язык для меня не родной, это мой второй язык. Поэтому помощь англоговорящих друзей в Америке была просто необходима. И Майк, как представитель клуба, тоже очень мне помог.

— Расскажите, чьей была идея выехать на лёд на красном Corvette, и как вы её восприняли? Это выглядело очень эффектно.
— Это точно была не моя идея. Я даже не ожидал, что будут и коньки Nike, и Corvette. Про Corvette мне сказали уже после собрания, на котором мы обсуждали мою речь. Это стало для меня полной неожиданностью. Конечно, я сразу загорелся этой идеей и спросил, можно ли мне самому вывезти эту прекрасную машину на лёд. Но мне в шутку ответили, что уже представляют заголовки: «Сергей Фёдоров сам поехал на Corvette и снёс подиум». После этого идея сразу исчезла. Лучше быть осторожным заранее. Те минуты, которые я провел в Corvette перед выездом, а я сидел в машине, наверное, минут 10, а затем еще около семи минут по красной дорожке с логотипом клуба, помогли мне акклиматизироваться к этой бурной, эмоциональной атмосфере.

— Вы упомянули коньки Nike. Были удивлены, что игроки вышли на раскатку в белых коньках?
— То, что мы увидели, конечно, было репликой. Я прекрасно понимал, что 35 пар оригинальных коньков Nike сделать просто не могут. Но они нашли другие способы реализовать эту идею, и в итоге это выглядело, конечно, великолепно. Но правда в том, что такие коньки у меня действительно были. Я сам принимал участие в их дизайне, это были настоящие коньки Nike, в которых я играл. К сожалению, потом компания приняла решение объединиться с компанией Bauer.

— В 1995 году это была именно ваша идея — сделать коньки белыми? Как вообще создавалась эта модель?
— Это один из самых частых вопросов. Конечно же, нет, это была идея маркетологов компании Nike. Я так и называю их — настоящие маркетологи Nike, потому что многие почему-то считают, что Nike была какой-то хоккейной компанией. На самом деле это никогда не была хоккейная компания, но они решили попробовать себя в хоккее. У меня тогда был свой офис в Портленде, штат Орегон, совсем рядом с офисом Майкла Джордана и других всемирно известных атлетов, с которыми сотрудничала Nike. Я несколько раз приезжал туда. Концепция, идея, подача — это всё работа маркетинга и рекламного отдела. А вот то, что касается самих коньков, их посадки, формы, деталей буквально до миллиметра, там я, конечно, приложил руку. И, знаете, я до сих пор иногда надеваю свои старые-старые коньки, и они ощущаются как домашние тапочки. Настолько они удобные.

— Патрик Кейн сказал, что в детстве вы были одним из его кумиров, и он очень хотел такие же коньки, как у вас. Удалось ли вам пообщаться с игроками «Ред Уингз», с тем же Кейном, до или после игры?
— С игроками я пообщался совсем немного. После их разминки в этих коньках я просто отбил кулачки, пожелал им хорошего матча. С Патриком удалось пересечься, я поздравил его с его знаменательным событием, потому что 500 голов на таком уровне — это действительно очень серьезный результат. Что касается более плотного общения, то, как я уже говорил, в этот раз сильно вмешалась погода. Но в ноябре я был в Детройте четыре дня, когда проходило открытие фестиваля, посвященного столетию клуба. Тогда мне удалось пообщаться с главным тренером Тоддом Маклелланом и несколькими новыми игроками команды. А вот с Патриком тогда пересечься не получилось.

— После церемонии я видела вашу фотографию с барабанщиком Red Hot Chili Peppers Чэдом Смитом. Он ведь давний фанат «Детройта». Вы давно знакомы?
— Мы знакомы давно. Наше знакомство началось еще в начале 90-х. Он действительно большой болельщик «Детройта», абсолютно адекватный, очень талантливый музыкант. Мы несколько раз пересекались в Лос-Анджелесе, когда у меня был отпуск. Мы общались и в Детройте. Я не проверял лично, насколько это правда, но существует история, что группа в какой-то момент жила недалеко от моего дома в Мичигане, примерно в 15 км от Детройта, и её участники даже ходили в школу поблизости. Не знаю, насколько это соответствует действительности, но точно знаю, что Чэд Смит родом из Мичигана.

— Вы слушали или слушаете Red Hot Chili Peppers?
— Даже когда я познакомился с Чэдом, я не был большим фанатом этой группы. Но однажды я попал на их концерт за день до игры в Нэшвилле. И, если честно, я просто обалдел. Меня впечатлило все: музыка, исполнительское мастерство, эти длинные инструментальные проигрыши до начала основной песни. Они невероятно талантливые ребята. Звук был просто великолепный, а вокал вообще не обсуждается. Ну и, конечно, Чэд за барабанами — это отдельное удовольствие.

— Хотела еще вернуться к вашей речи. Вы назвали Стива Айзермана лучшим капитаном. Судя по телевизионному эфиру, ему было действительно очень приятно и важно слышать эти слова. Насколько правдивы разговоры о том, что в период вашей совместной игры в «Детройте» между вами существовало соперничество?
— С первых дней знакомства со Стивом я чувствовал только его поддержку, уважение и огромную заинтересованность в том, чтобы мы оба играли на благо команды. О соперничестве любят говорить комментаторы и журналисты. Но, понимаете, того, чего мы в итоге достигли, а к этому мы шли достаточно долго, невозможно достичь при каком-то внутреннем конфликте. Это просто невозможно. И я еще раз хочу подчеркнуть: мы были большими друзьями, большими поклонниками талантов друг друга. Мы всегда старались делать одно общее дело.

— Удается ли вам сейчас поддерживать отношения, или вы в основном видитесь только на мероприятиях, связанных с «Детройтом»?
— В основном мы видимся именно на таких мероприятиях. Мы, конечно, друг другу уже немного надоели, потому что 13 лет играли вместе в одной команде, прошли огонь, воду, и медные трубы. Но те отношения, на которых мы тогда расстались, мы пронесли через все эти годы. И, конечно, когда мы видимся сейчас, эти встречи всегда очень приятные, тёплые, торжественные и построенные на взаимном уважении.

— На вашей церемонии присутствовал и Владимир Константинов. Как он себя чувствует?
— Володя — большой молодец. Он чувствует себя достаточно хорошо, если говорить о той кондиции, в которой он находится. Лично я отметил очень много позитивных моментов. Во-первых, мы давно не виделись, и он это тоже понял. Во-вторых, он был очень энергичен. За те примерно 48 часов, которые мне удалось провести в Детройте, я виделся с ним несколько раз, и мы достаточно плотно общались. Также виделся с его дочерью Анастэйшей. Я не скажу, что у нас был какой-то долгий разговор с Володей, но определённые моменты я у него уточнял, какие-то вещи он подтверждал. В целом все сводилось к одному: мы были очень рады снова увидеть друг друга.

— C кем-то из бывших одноклубников вы продолжаете поддерживать регулярное общение? Или у всех уже своя жизнь, семьи, заботы?
— Это тоже присутствует, конечно. Но все равно несколько раз в год я общаюсь с ребятами, которые уже упоминались в разговоре. Можно добавить Брендана Шенахана, Кирка Молтби, Даррена Маккарти, Криса Дрэйпера, Ника Лидстрема. В общем, со многими из тех, с кем я выступал в этой прекрасной организации и в этой прекрасной команде. Общаемся нечасто, но контакты всё равно сохраняются.

— Когда вы в последний раз общались со Скотти Боуманом? Игорь Ларионов рассказывал, что он даже как-то поздравлял его с днем рождения по почте.
— Лично я видел Скотти в последний раз в 2015 году. Общались мы с ним года три-четыре назад. Вместе с Вячеславом Фетисовым набрали его по телефону. Сейчас Скотти проходит восстановление после небольшой операции. Я написал ему сообщение, а в ответ он прислал мне видеообращение. Я ему за это очень благодарен. Вообще, я благодарен ему за все те годы, в течение которых он направлял меня, наставлял, подсказывал. И это правда, это не какое-то преувеличение или красивая формулировка. Он мой лучший друг, лучший тренер и большой учитель.

— Вы упоминали, что в ноябре ездили в Детройт на фестиваль в честь столетия клуба. Как вас сейчас воспринимают болельщики? Насколько велико это внимание?
— На мой взгляд, внимание по-прежнему очень большое. Я стараюсь не слишком много ходить по улицам. Конечно, узнают. Но и в ноябре, и сейчас, в январе, я был в городе всего несколько дней. Тем не менее, я очень отчетливо чувствовал ту же самую энергию, ту же любовь болельщиков этого хоккейного города, что и раньше.

— А сам город за эти 20 лет сильно изменился?
— Да, изменился очень сильно. Центр города стал очень красивым, чистым и, что немаловажно, безопасным. Я был приятно удивлен этим еще в ноябре, а в январе мы уже гуляли по центру города всей семьей, не беспокоясь о своей безопасности.

— Когда вы играли, были ли у вас в Детройте любимые места? Остались ли они сейчас: рестораны, какие-то памятные локации, куда вы всегда возвращались?
— Конечно, такие места есть и до сих пор существуют. Но, наверное, перечислять их сейчас не имеет особого смысла. Полицейская станция, где исполняли свой долг друзья и товарищи. Какие-то бары, рестораны, хотя это может звучать так, будто речь идёт об алкоголе, но это не имеет к этому никакого отношения. Питание профессионального хоккеиста — это, прежде всего, личная ответственность. Ты сам следишь за собой, за своим режимом, поэтому иногда приходилось есть вне дома. Но при этом я очень благодарен своим родителям. Мама и папа заботились обо мне на протяжении девяти месяцев в году, и практически каждый день на столе был полноценный русский обед или ужин.

— То есть, даже уехав за границу, вы не теряли связь с русской культурой и русской кухней?
— Совершенно верно. Это просто не в моих правилах — от этого отказываться. И, как вы видите, по-русски я до сих пор говорю без акцента (смеется). В те годы я давал очень мало интервью, был полностью погружён в хоккей, в адаптацию к очень быстрой жизни. Конечно, ошибок избежать не удалось. Но это уже, наверное, совсем другой разговор.

— Если вспоминать вашу карьеру в «Детройте», какая победа для вас является самой яркой? И какое поражение — самым болезненным?
— Давайте начнём с конца. Самым болезненным поражением, безусловно, был финал Кубка Стэнли-1995, в котором мы проиграли «Нью-Джерси Девилз» со счетом 0-4 в серии. А самая радостная и значимая победа — это, конечно, наш первый Кубок Стэнли в 1997 году. Это был самый тяжёлый путь, потому что он занял не один сезон, а три, четыре, а может быть, даже пять лет. И здесь я хотел бы отдельно отметить работу менеджмента клуба — генерального менеджера, скаутов, которые каждый год находили очень сильных игроков, и они безболезненно вливались в нашу команду. Им обязательно нужно отдать должное. И, конечно, нельзя не сказать о семье мистера Илича. Он всегда в нас верил, всегда поддерживал и помогал всем, чем только мог, именно в спортивном плане.

— Вы назвали поражение от «Нью-Джерси» самым болезненным. Это связано с тем, что у команды был очень успешный регулярный чемпионат, и ожидания — и свои, и болельщиков — были совсем другими?
— Ставили на нас или не ставили — не знаю. Но с командной точки зрения именно так это и было. А если говорить лично с моей точки зрения, с позиции очень молодого игрока, который горит хоккеем и хочет побеждать в каждой игре, принять это было крайне тяжело. Осознать, что мы не смогли выиграть ни одной игры у сильного, крепкого соперника, который показал, что иногда именно оборона решает всё, — это было серьёзное испытание.

— 27 октября 2025 года исполнилось 30 лет со дня создания «Русской пятерки». Верите ли вы, что в современной НХЛ возможно что-то подобное, или это был уникальный случай, который вряд ли повторится?
— Вы, наверное, говорите не только о самом факте создания пятерки русских игроков, но и о том, как они могли бы играть сегодня, если бы подобное произошло. Если говорить именно об игре, то я думаю, что, скорее всего, нет. Извините за такой прямой ответ. Той школы, которая была в Советском Союзе, больше нет. Во многом, можно сказать, она утеряна. Те методы, которые применялись в подготовке советских спортсменов, сейчас выглядят совершенно иначе. Время идёт. Если говорить о самом принципе объединения русских игроков, то, например, в «Коламбусе» сейчас есть несколько россиян, у них, условно говоря, больше шансов.

— На ваш взгляд, как в целом изменилась НХЛ по сравнению с тем временем, когда вы играли?
— НХЛ изменилась очень сильно. Изменился драфт. Существенно поменялись правила. Убрали все зацепы, так называемые «пиджаки», когда игроки сзади подъезжали и просто руками удерживали соперника. Сейчас всё это строго наказывается. Нельзя цеплять клюшкой клюшку, нельзя цеплять клюшкой тело, нельзя даже бить по рукам. Любое прикосновение может обернуться двухминутным штрафом.

Игра стала более скоростной, более зрелищной. Раньше результат часто делали две пятёрки, а остальные таскали рояль — выполняли черновую работу: сдерживали соперника, изматывали его. Иногда, конечно, и они забивали, особенно в командах, которые шли к Кубку Стэнли. Сейчас же все четыре пятёрки мобильны и способны играть в атакующий хоккей.

Но я хочу отметить, что раньше игры были очень жёсткими, буквально от ножа, кость к кости. При этом существовали негласные правила применения физической силы. Если ты шёл в силовой прием, то в 80-90% случаев он выполнялся правильно. Игроки были обучены. И лига проделала огромную работу, чтобы снизить количество травм. Сейчас сложно сказать, стало ли силовых столкновений меньше, они есть, но, на мой взгляд, не в таком количестве, как в ту эпоху, в которой мы росли и играли.

— Какие команды НХЛ, помимо «Детройта», вызывают у вас сейчас интерес?
— Я иногда слежу за «Коламбусом». Не только потому, что там играют российские хоккеисты, но и потому, что тренер по физической подготовке — Барри Бреннан, — который работал вместе со мной в ЦСКА, сейчас работает в этом клубе. Ну и, конечно, я слежу за всеми российскими игроками, которые на слуху, которые на виду. Все хайлайты, конечно, смотрю. Я желаю ребятам крепкого здоровья, как можно меньше травм, больше голов и больше позитивных эмоций, потому что 82 игры — это очень серьезная дистанция.

— Как вы считаете, почему в России сейчас так мало ярких центральных нападающих? После Евгения Малкина, по сути, нет игроков, которые приблизились бы к его уровню или к вашему уровню.
— Эти ребята есть, они существуют. Просто, на мой взгляд, уровень обучаемости сейчас не на должном уровне. Я считаю, что была утрачена часть советской школы в связи с лихими 90-ми годами, когда страна перестраивалась, когда элементарно не всегда было что поставить на стол из еды. Мы потеряли 10-15 лет. Потом пришла новая плеяда тренеров, специалистов, теоретиков, игроков. Но позиция центрального нападающего — самая сложная в хоккее. Вратарскую позицию я сейчас не беру, она, конечно, ещё сложнее.

— Потому что у центрального нападающего больше всего ответственности?
— Совершенно верно. Центральный нападающий — это связующее звено между атакой и обороной.

— Можете рассказать историю вашего 91-го номера?
— Эту историю я достаточно подробно рассказал в своей речи. Но если коротко, то было так. Когда Александр (Могильный) уехал в НХЛ, был 1989 год, он взял номер 89. Когда я приехал в НХЛ, был 1990 год, но номер с нулем на спине мне совершенно не нравился и никак не импонировал. Поэтому я тихонечко спросил у менеджера по экипировке, можно ли мне взять следующий номер — то есть 91-й. А он совершенно буднично ответил: «Хорошо, ты босс». Я такого ответа не ожидал, и, конечно, это меня очень обрадовало. Я понимал, что большие номера, как правило, дают либо легендарным игрокам, либо тем молодым ребятам, о которых уже заранее много говорят и пресса, и болельщики, и специалисты, что они станут игроками мирового уровня. Так что я сразу взял на себя максимально возможную ответственность.