Евгений Евтушенко: Вы дали мне пас на выход!

Спасибо тебе, что 60 лет назад, 2 июня 1949 года, ты напечатала мое первое стихотворение, в котором еще только намечались мои будущие поэтические мускулы. Оно помогло мне выйти впервые на футбольное поле поэзии, где «я учился прорыву свободного русского слова не у профессоров – у великого Севы Боброва». Моими учителями в поэзии были не только наши классики, но и мастера мяча.

К юбилею своего первого «блина комом», который все-таки был важнейшим уроком, обязующим меня развиваться (когда и Николай Тарасов – мой поэтический наставник, и другие журналисты «Советского спорта», поверившие в мои способности, помогли мне «прорваться», дав дружеский пас на выход), я закончил книгу «Моя футболиада». Отрывки из нее предлагаю вашей газете.

В мае я был приглашен в Гейдельберг и читал среди других стихов мое стихотворение «Репортаж из прошлого века». Немецкие слушатели – многие со слезами на глазах – встав, устроили овацию стихотворению о том, как безногие инвалиды, прикатившие на футбол на своих деревянных самоделках в воинственном настроении, потрясенные дружелюбием и чистотой игры, переменились и сами. И футбол стал средством вновь найденного человеческого взаимопонимания.

 

 

Как зритель, перестрадавший этот матч, и как бывший солдат скажу: для нас он был один такой в ХХ веке.

 

Хочу поздравить Россию с такой командой.

 

Вдруг вспомнились трупы по снежным полям,

бомбежки и взорванные кариатиды.

Матч с немцами. Кассы ломают. Бедлам.

Простившие родине все их обиды,

катили болеть за нее инвалиды –

войною разрезанные пополам,

еще не сосланные на Валаам,

историей выброшенные в хлам, –

и мрачно цедили: «У, фрицы! У, гниды!

За нами Москва! Проиграть – это срам!».

 

Хрущев, ожидавший в Москву Аденауэра,

в тоске озирался по сторонам:

«Такое нам не распихать по углам...

Эх, мне бы сейчас фронтовые сто грамм!».

Незримые струпья от ран отдирая,

катили с медалями и орденами,

обрубки войны к стадиону «Динамо» –

в единственный действующий храм,

тогда заменявший религию нам.

 

Катили и прямо, и наискосок, как бюсты героев, кому не пристало

на досках подшипниковых пьедесталов

прихлебывать, скажем, березовый сок

из фронтовых алюминьевых фляжек,

а тянет хлебнуть поскорей, без оттяжек

лишь то, без чего и футбол был бы тяжек:

напиток барачный, по цвету табачный,

отнюдь не бутылочный, по вкусу обмылочный,

и, может, опилочный –

из табуретов страны Советов,

непобедимейший самогон,

который можно, его отведав,

подзакусить рукавом, сапогом.

 

И, может, египетские пирамиды,

чуть вздрогнув, услышали где-то в песках,

как с грохотом катят в Москве инвалиды

с татуировками на руках.

Увидела даже статуя Либерти

за фронт припоздавший второй со стыдом,

как грозно движутся инвалиды те –

виденьем отмщения на стадион.

 

Билетов не смели спросить контролерши,

глаза от непрошенных слез не протерши,

быть может, со вдовьей печалью своей.

И парни-солдатики, выказав навыки,

всех инвалидов подняли на руки,

их усадив попрямей, побравей

самого первого ряда первей.

 

А инвалиды, как на поверке, –

все наготове держали фанерки

с надписью прыгающей «Бей фрицев!»,

снова в траншеи готовые врыться,

будто на линии фронта лежат,

каждый друг к другу предсмертно прижат.

 

У них словно нет половины души,

их жены разбомблены и малыши.

И что же им с ненавистью поделать,

если у них – полдуши и полтела?

 

Еще все трибуны были негромки,

но Боря Татушин, пробившись по кромке,

пас Паршину дал. Тот от радости вмиг

мяч вбухнул в ворота, сам бухнулся в них.

Так счет был открыт, и в неистовом гвалте

прошло озаренье по тысячам лиц,

когда Колю Паршина поднял Фриц Вальтер,

реабилитировав имя «Фриц».

Фриц дружбой – не злостью за гол отплатил ему,

он руку пожал с уваженьем ему,

и – инвалиды зааплодировали

бывшему пленному своему!

 

Но все мы вдруг сгорбились, постарели,

когда вездесущий тот самый Фриц

носящий фамилию пистолета,

нам гол запулил, завершая свой «блиц».

Когда нам и гол второй засадили,

наш тренер почувствовал холод Сибири,

и аплодисментов не слышались звуки,

как будто нам всем отсекли даже руки.

 

И вдруг самый смелый из инвалидов,

вздохнул, восхищение горькое выдав:

«Я, братцы, скажу вам по праву танкиста –

ведь здорово немцы играют и чисто...» –

и хлопнул разок, всех других огорошив,

в свои обожженные в танке ладоши,

и кореш в тельняшке подхлопывать стал,

качая поскрипывающий пьедестал.

 

И смылись все мстительные мысленки

(все с вами мы чище от чистой игры),

и, чувствуя это, Ильин и Масленкин

вчистую забили красавцы-голы.

 

Теперь в инвалидах была перемена –

они бы фанерки свои о колена

сломали, да не было этих колен,

но все-таки призрак войны околел.

Нет стран, чья история – лишь безвиновье,

но будет когда-нибудь и безвойновье,

и я этот матч вам на память дарю.

Кто треплется там, что надеждам всем крышка?

Я тот же, все помнящий русский мальчишка,

и я, как свидетель, всем вам говорю,

что брезжило братство всех наций в зачатке –

когда молодой еще Яшин перчатки

отдал, как просто вратарь – вратарю.

 

Фриц Вальтер, вы где?

Что ж мы пиво пьем розно?

Я с этого матча усвоил серьезно –

дать руку кому-то не может быть поздно.

А счет стал 3:2.

В нашу все-таки пользу.

Но выигрыш общий неразделим.

Вы знаете, немцы, кто лучшие гиды?

Кто соединил две Германии вам?

Вернитесь в тот матч и увидите там:

кончаются войны не жестом Фемиды,

а только, когда, забывая обиды,

войну убивают в себе инвалиды,

войною разрезанные пополам.